Большую часть «Октября» (№ 2; 112 страниц из 192-х) занимает «Романчик» Бориса Евсеева. Под стать заголовку и кокетливый подзаголовок — «Некоторые подробности мелкой скрипичной техники», и сам текст — именно что «техничный» и «мелкий» (при таком-то объеме!). Ретро-с. Начало 70-х: студент-музыкант (почему-то Гнесинское училище остроумно перекрещено в Мусинское) между поглощением портвейна и распространением самиздата играет на скрипке. Намеревается (неудачно) посетить Солженицына, квартирующего на даче Ростроповича. Терпит гонения доцентов и хозперсонала. Ходит под колпаком у ГБ. Видит живого Высоцкого в ресторане «Кама» (было такое заведение рядышком с Театром имени Таганки). Ну и без девушек дело не обходится. Одна из них, вестимо, в Израиль отбывает. И все бы (включая глубокомысленные оценки, которые соименный персонажу умудренный автор дает своей легкокрылой юности из проклятого сегодня), кабы не скуловоротная скука и постоянное ощущение «решаемой задачи». Какой? Не врубился. Но какая-то точно есть.

Интересно в «Октябре» читать только главы из книги Павла Басинского о Горьком («Сирота казанская» — речь идет о юности писателя). Книга пишется (или уже написана) для «ЖЗЛ» и судя по опубликованном фрагментам (в прошлом году «Новый мир» печатал главы о детстве) должна привлечь изрядное число вменяемых читателей. Мне так не терпится узнать, как автор расскажет о более поздних изгибах судьбы и личности своего редкостно «закрытого» и сложного героя. Если бы «Октябрь» («Новый мир», любой другой журнал) напечатал работу Басинского целиком, толку было бы больше, чем от их сегодняшних предпочтений.

В «Знамени» (№ 2) имеют место два «коллекционерских» рассказа Марины Палей; коллекционирует писательница «варианты человеческой несвободы». Попросту — уродов, рожденных пылким и человеколюбивым воображением автора. Одного подобрала на парижском кладбище (он все про все кладбища знает и кроме них ничего знать не хочет), другого — в греческом ресторане, который тот содержит, будучи священником. Монстры как монстры. Метафизика по вкусу, трепетная боль нежной прозаессы — без меры, слог — пособие по авангардному маньеризму. Для полного счастья рассказы инкрустированы переводами рифмованных и ритмизованных текстов работы Палей со товарищи. По сравнению с этой графоманией любая поэтическая публикация «Знамени» (или иного вменяемого журнала) сойдет за шедевр. Проза нынешней Палей — тоже.

Кстати, о стихах. Лучшая подборка начала года — из архива Семена Липкина («Знамя»; подготовлена Дмитрием Полищуком). В январском «Новом мире» любитель изысков порадуется «Продолжению «Веселой науки», или Полному собранию всех Брюсовых изречений, пророчеств и предсказаний, на разные времена и случаи данных» — пленительной, но все же предсказуемой азбучной игриаде от Максима Амелина. В «Октябре» (№ 2) — Владимир Салимон, в «Знамени» (№ 2) — Вера Павлова. Ровные и равные себе. В «Новом мире» 8 некоротких стихотворений Александра Кушнера, в «Знамени» — 9. Сколько их будет в подборках «Звезды» и «Дружбы народов», редакции этих журналов уже знают.

О маленьком романе Леонида Зорина «Завещание Гранда» («Знамя», № 2) будет говорено отдельно. Во-первых, он того стоит. Во-вторых, в контексте прочей февральской прозы кажется неуместным, как… Сравнение подыщите сами.

25/02/05

Гимн кариатиде

О книге Марины Давыдовой и не только о ней

Из них ослабнет кто-то,

И небо упадет

                    Александр Городницкий

Всякий работающий профессионал знает, что занят он делом насущно необходимым. Он может таить это чувство на дне души, может лукавить с близкими и самим собой, на чем свет кляня осточертевшую поденку, может не без вызова напевать «есть у меня другие интересы», но его сознание причастности к чему-то «самому-самому» так или иначе о себе заявит. Цеховая гордость присуща ученым и художникам, инженерам и политикам, экономистам и военным… Марина Давыдова — человек театра. И потому нет для нее ничего важнее, чем театр.

Не только профессионал, но и просто всякий человек знает, что Золотой век вообще (и его дела в частности) остался позади. Даже если все вокруг отлично и нет зримых поводов для нытья, скребет сердце печаль по тем волшебным временам, когда мир был молод и щедр, Америка еще не открыта, велосипед не изобретен, а мягкую сладкую вишню возами возили в Москву и Харьков. Что уж говорить, если ветер дует совсем не в твои паруса, традиции разъедаются молью, облезлые новаторы теряют грязные галоши, а подгнившее королевство застраивает дачами очередной калиф на час с устрашающей фамилией Фортинбрас-Лопахин?

Два чувства организуют мир Марины Давыдовой, запечатленный ее книгой «Конец театральной эпохи» (М.: «О.Г.И.»). Второе нагляднее — оно заявлено «бродским» заглавием и бьющей по нервам обложкой. Мрак окутывает пустые ряды старомодных, добротных театральных кресел, на одном из которых покоится забытый мобильник. На обложке задней того грустней — свет потушили, мобильник исчез. В темноте приходит ясность: величие театра в прошлом. Первое (все-таки первое) чувство распылено в тексте: без театра жить нельзя. Почему? Потому что прежде имело место величие? (А имело ли? Ирония в давыдовских суждениях о позднесоветском театре, пожалуй, сильнее ностальгии.) Потому что Давыдова когда-то училась в ГИТИСе, написала диссертацию, а сейчас рецензирует премьеры и гастроли? (Но умному, трудолюбивому, энергичному человеку можно сменить профессию. Есть удачные прецеденты.) Потому что жаль бросить на произвол судьбы тех людей, что — хуже или лучше — кувыркаются на подмостках, изобретают мизансцены, сооружают декорации и пишут пьесы? (Так ведь на погосте живучи, по всем не наплачешься.) Нет и быть не может «правильного» ответа. Есть свершившийся личный выбор.

В книге Давыдовой сегодняшнему российскому театру выставлен строгий счет, но, прочитав ее, смотришь на эффектные обложки без первоначального испуга. Если на кресле валяется телефон, значит, кто-то в нем сидел. Режиссер, наблюдавший за нескладными действиями подопечных? Актер, ждавший, когда его позовут валять очередного Шекспира (доказывать, что именно он и есть единственно потребная ныне траурная кляча)? А может быть, все-таки зритель, которого так ошеломило увиденное чудо, что ушел он из театра без любимой полезной игрушки? Если мобильник убрали, значит, и в опустевшем помещении продолжается жизнь. Словом, кончилась «театральная эпоха», а вовсе не театр.

Я сознательно назвал автора «человеком театра», а не театральным критиком. Смешно объяснять (особенно нашим читателям со стажем, конечно, помнящим давыдовские статьи во «Времени новостей»), что Давыдова критик замечательный. Как смешно хвалить ее за начитанность, внимание к мировым тенденциям, широту кругозора, ясность слога, артистизм, умение создать зримый образ спектакля и вместить в газетный текст не одну мысль. Коли на то пошло, надо не Давыдову славословить, а пороть косоруких строчкогонов, что принялись «как бы писать», не умея читать книги, смотреть спектакли, учитывать опыт коллег и — тем паче — думать головой. (Такая порка — дело богоугодное, но проводить ее лучше до того, как безграмотные опусы вывалятся на читателя.) Точно так же смешно корить Давыдову за пристрастность (иногда умело скрытую), политесное недоговаривание или сомнительные интерпретации иных спектаклей. Кто же не поддерживал «своих» (когда по духу, а когда и по тусовке), не ставил «чужим» лишнее лыко в строку, всегда был выше цеховой политики (возни, грызни), не приносил в жертву любимой красивой идее дорогого стоящие частности? Все это входит в стоимость путевки. Будь Давыдова просто тонким критиком (что тоже не мало!), я не стал бы писать о ее книге, предоставив специалистам дискутировать о концепциях, оценках и инструментарии автора. Не стал бы рекомендовать книгу читателям, в том числе и тем, кто не часто бывает в театре. А я рекомендую — и настойчиво.

Мне не раз выпадало счастье работать рядом с людьми особенной складки. Они не снимают фильмы, но это люди кинематографа. Они не играют в концертах, но это люди музыки. Они не ставят спектакли, но это люди театра. Они занимаются вторичным, суетным и смешным делом — пишут о живописи, архитектуре, балете, словесности, фотографии… Они постоянно слышат (то от художников Божьей милостью, то от патентованных халтурщиков, то от истеричных поклонников представителей двух первых групп, то от борцов с тоталитарным логоцентризмом), что «критика — это когда дураки судят умных», а «завистникам, лающим на караван, никогда не заворожить народ своими картинами (романами, инсталляциями)». Они изготовляют свои всегда кого-нибудь травмирующие и/или потешающие тексты не потому, что выбрали роль критика; напротив, они — зрители, слушатели, читатели — вляпались в это шутовское амплуа потому, что привыкли думать об искусстве, все еще считая его важным и живым делом. Они мучаются, когда любимый художник сбивается с пути или играет на понижение. Они звереют, когда публика рукоплещет пошлости, а «коллеги» оправдывают ее элегантными софизмами. Они читают, смотрят, слушают уйму ахинеи, дабы выискать жемчужное зерно. Они — как никто — радуются истинным удачам. И могут перехваливать художника, простив ему зримые промахи, если он свободный творец, а не рабствующий имитатор, искатель, а не рантье, профессионал, а не жулик. Им равно внятны блеск и нищета сегодняшнего искусства, а потому они обречены на изматывающий спор с собой: уже все! — нет, еще дышим! И — самое дикое — они (пусть не всегда и с оговорками) полагают, что их дифирамбы, инвективы, сарказмы и рыдания зачем-то все же нужны. Кинематографу, музыке, зодчеству — искусству. Марина Давыдова из этой когорты кариатид и атлантов. Ей нужен театр — она нужна театру.

И театр это понимает. Издание книги Давыдовой — проект «Золотой маски», то есть главного организатора нашей театральной жизни. На презентации книги, проходившей в здании МХТ, присутствовали некоторые ее герои — режиссеры и актеры. Это, как и премию, учрежденную Олегом Меньшиковым для театральных критиков, можно счесть «мелочами». Но фиксируя их, понимаешь, насколько выше капризная и своенравная (по определению) театральная среда ценит критиков, чем литераторское сообщество. А заодно — почему фестиваль «Золотая маска» (вкупе с его премиями) стал событием национального масштаба, а премия Аполлона Григорьева жмется в темном углу; почему в театре худо-бедно работает гамбургский счет, а литераторы на все лады объясняют, что его и быть не может; почему яркие спектакли (хоть «традиционные», хоть «новаторские») собирают полные залы, а прекрасные книги годами пылятся на магазинных полках. Хотя как знать, может, сюжеты эти объясняются не только вменяемостью служителей Талии и Мельпомены, но и тем, что в моей гильдии люди литературы встречаются реже, чем среди театральных критиков — люди театра. Такие, как Инна Соловьева, чье мудрое, сердечное и требовательно спорящее послесловие венчает «Конец театральной эпохи». Такие, как ученица Соловьевой Марина Давыдова. Их волей — не в меньшей мере, чем волей режиссеров, артистов и сценографов — держится театр после конца театральной эпохи. Хорошо держится. О том и книга. Умная, изящная и темпераментная, язвительная и нежная, утверждающая право театра быть разным, крушащая фантомы и дарящая надежду. Зовущая в театр. Потому и надо прочесть ее тем, кто уже худо помнит, как, волнуясь, занавес шумит, и в волшебной коробочке возникают таинственные фигурки.

01.03.2005.

Конъектура и конъюнктура

О романе Леонида Зорина

Что такое «конъюнктура», теперь знают все. Что такое «конъектура» не только теперь, но и всегда знали немногие. Поэтому повторяю за героем маленького романа Леонида Зорина «Завещание Гранда» («Знамя», № 2): конъектура — «восстановление той части текста, которая не поддается прочтению». Толкуя диковинное словцо, обозначающее его любимое занятие, герой совершенно прав. А вот утверждая в той же беседе, что «острословие, исходящее из звукового сходства, недорого стоит», он крупно заблуждается. Или, что вероятнее, лукавит.

Зорин придумал историю о родстве «конъюнктуры» и «конъектуры». Недавний выпускник филфака со звучным именем Гвидон и блеклой фамилией Коваленко зарабатывает на жизнь, произнося надгробные речи, в коих виртуозно превращает усопших рыбоводов, военкомов, конкретных братков и депутатов в гордо звучащих человеков, исполинов духа и рыцарей без страха и упрека. Нежданно оказываются востребованными его профессиональные навыки. Еще один усопший — профессор Грандиевский (он же Гранд) — оставил неопубликованные рукописи, в которых сам черт ногу сломит: надобно привести их в божеский вид, дабы осуществить публикацию трудов, которая вознесет нелюдимого и худо ладящего с коллегами-прохвостами Гранда на заоблачную высоту, а супостатов, что всячески портили скептичному мудрецу жизнь, низвергнут с незаконно занятых ими пьедесталов.

Дело ясное. Гвидон, как весь мир, живет по железному закону: днем — конъюнктура, вечерами — конъектура. Дело темное. Конъектурные штудии Гвидона неотделимы от конъюнктуры; конъюнктурная риторика строится на конъектурах. Воссоздание текстов Гранда неотделимо от хлопот по изданию его книги, охоты на спонсоров, нейтрализации былых недругов и прочей мышиной возни. Дифирамбы покойникам выявляют их скрытые достоинства, о которых только смутно догадывались друзья и близкие, недаром так восхищающиеся риторикой Гвидона. Да, на кладбищах он врет. Но не тем ли же занимается он в кабинете Гранда, реконструируя (или выдумывая — проверить некому) мысли великого ученого? Да и кто сказал, что Гранд действительно был мудрецом, а не шарлатаном? Экзотическая вдовица, озабоченная посмертной мифологизацией мужа да млеющий от ее недоступной колдовской прелести текстолог? Те еще свидетели. Не лучше ненавистников профессора, что, испугавшись его злого языка (в книгу должны войти заметки о коллегах), согласились споспешествовать изданию «замогильных записок». Так ли далеко отстоит «оживляемый» Гвидоном Гранд от других его клиентов, которые — после задушевных величаний — будут «вечно жить» в сердцах тех, кто их провожал? Искусству вообще свойственно врать.