Или легендарная премия Андрея Белого, нечувствительно превратившаяся из подпольной в элитарную. Возможно, кто-то и поворчит на жюри, возвеличившее поэта Марию Степанову (сборник «Физиология и малая история» — М.: Прагматика культуры, 2005), прозаика Юрия Лейдермана («Олор» — М.: НЛО, 2004) и гуманитария-универсала Бориса Дубина (книги «Интеллектуальные группы и символические формы» — М.: Новое издательство, 2004 и «На полях письма. Заметки о стратегиях мысли и слова в ХХ веке» — М.: Запасный выход, 2005), но уж награждению Вячеслава Курицына за все хорошее (кажется, это называется «общий вклад в русскую культуру») наш литературный андеграунд-истеблишмент отсалютует из всех стволов. Потому как знает продвинутый народ (а прочим на пресс-конференции напомнили): как скажут отцы-основатели премии (Борис Останин и Борис Иванов), так и будет. Ну и отцы-основатели знают, чего тусовка от них ждет.
Мне совершенно безразлично, кто на свете всех «белее» (как все равно, кто получает еще сотни российских премий), но для «своего круга» премия Андрея Белого по-настоящему авторитетна. И «посольские» премии ценятся в сообществе знатоков французской культуры. Уверен, что заседаниях двух судейских коллегий шли не гладко. Допускаю, что еще случится «разбор полетов». И тут возможны смешки, обиды, недоумения… Но не публичная истерика и хамство. Ибо эти премии неотделимы от реальных сообществ, связанных своими ценностными системами и корпоративной честью. Чего о «больших» литературных премиях никак не скажешь.
5.12.2005.
Памяти Владимира Топорова
На семьдесят восьмом году скончался академик Владимир Николаевич Топоров — один из основателей отечественной семиотики (тартуско-московской школы), лингвист, историк и теоретик литературы, истолкователь мифологии, философии, религиозной мысли и того целого, что обычно называется «мировой культурой», а может называться движением человеческого духа. Применительно к людям такого духовного масштаба и такой творческой мощи всякая «профессиональная» дефиниция кажется условной, а всякий эпитет — банальным и в то же время недостаточным.
Круг интересов Владимира Николаевича можно определить только самым общим образом — Бог и человек. Иначе мы обречены будем погрязнуть в исчислении самых разнообразных сюжетов (от глубокой архаики до совсем близких времен), которые так или иначе затронуты в книгах и статьях Топорова. Но даже и этот огромный, превышающий обычное разумение список будет заведомо неполным. Мы знаем, что Топоров писал об исчезнувших индоевропейских языках и мифологических системах, праславянском языческом пантеоне и русской святости, Вергилии и Светонии, несправедливо забытом литераторе конца XVIII века Михаиле Муравьеве (два огромных тома) и «Бедной Лизе» (книга, в десятки раз превышающая объемом повесть Карамзина), Жуковском, Пушкине, Баратынском, Тютчеве, Тургеневе, Достоевском, Блоке, Ремизове, Ахматовой, «петербургском мифе» и «литературных урочищах», аполлоническом и дионисийском началах русской культуры, вечных символах круга и креста, Космосе и Истории, почитании св. Ксении Петербургской и современных граффити… Но кто поручится, что в архиве не таятся труды (не менее скрупулезные, объемные, продуманные и прочувствованные) о многих иных эпохах, языках, искусствах, сочинениях, художниках, людях? И тем более никто не дерзнет утверждать, что существует в мировой культуре нечто, обойденное мыслью Топорова. Может, и существует, но так легко здесь обмануться.
Характер топоровской мысли тоже ускользает от привычных определений. Это мысль строгого ученого? Да, несомненно. Топоров знал не только множество «фактов» (просится на бумагу слово — «беспредельное»), но и цену точного знания, цену любого «факта», в котором он всегда открывал смысловую весомость и многогранность, и цену связующих логических линий, благодаря обнаружению которых выстраивались головокружительно стройные глобальные концепции. Но это и мысль поэтическая, ибо «сопряжение идей далековатых», обнаружение прежде никому не видимых схождений предполагало то интуитивное знание о постигаемом предмете, что присуще поэтам, открывающим «обычными» (но вдруг преобразившимися) словами скрытую гармонию (в которую входит и разлад, ужас, трагедия) нашего бытия. Это мысль религиозная: соединить живое ощущение единства людского рода на всех зримых этапах мировой истории (и в пространстве всей среды бытия homo sapiens) со столь же живым сознанием абсолютной неповторимости каждой личности (которая лишь рельефнее обнаруживается в мудрецах и художниках) доступно лишь тому, кто верит в Творца всего сущего и напряженно постигает Его замысел. Это мысль учительная. Хотя Топоров не обладал тем мощным просветительским темпераментом, что был присущ прежде оставившим нас Ю. М. Лотману, С. С. Аверинцеву или М. Л. Гаспарову (каждому — по-своему), хотя он сторонился публичности и чурался выступлений в каких-либо собраниях (Летние школы по вторичным моделирующим системам поры структуралистского Sturm und Drang’а — редкое исключение), его труды вовсе не были безадресными и отделенными от общественных нужд. Они написаны с сознательной установкой на приобщение читателя (который непременно сыщется и расслышит!) и к тем мудрости и красоте, которые открылись автору, и к тем навыкам («специальным», рациональным, духовным), с помощью которых можно эти красоту и мудрость постичь, и к тем «последним вопросам», о которых чаще или реже, поверхностнее или глубже задумывается каждый, а Топоров думал почти всегда. Он считал должным спорить по существу с теми, кто близоруко (а зачастую корыстно) противопоставлял «алгебру» и «гармонию», как считал должным постоянно напоминать о высших ценностях.
Воздействие идей Топорова на развитие русской (и мировой) филологии второй половины XX – начала XXI века огромно и несомненно — они буквально растворились в воздухе науки. (Другое дело, что, как и все большие идеи, они отзывались не одними лишь творческими продолжениями, но и вульгаризацией, доходящей до пародии.) Роль Топорова в общем ходе русской культуры, влияние его трудов на духовные поиски нашей интеллигенции, не бросающаяся в глаза, но реальная и скрыто влиятельная включенность сочинений Топорова в состав словесности последних десятилетий, надо надеяться, еще станут предметом серьезных исследований.
Наконец, но не в последнюю очередь, мысль Топорова — это мысль глубоко личная, интимная, неотделимая от человеческой стати, привычек, вкусов, поведенческой стратегии, чудачеств, о которых уже давно ходят легенды, отношения к родным, друзьям, учителям и ученикам. От резко индивидуальных слога и строя работ Топорова, не менее выразительных, чем их «материал» и «методология». От того образа мыслителя, что воздушно присутствует едва ли не во всех его трудах (в поздних — его контур отчетливее, но, быть может, и обманчивее) и, надо полагать, проявится в будущих мемуарах тех, кто близко знал Владимира Николаевича.
Топоров обрел мировое имя раньше, чем высшую ученую степень: лишь в 1988 году он стал доктором филологических наук honoris causa — на излете советской власти была официально признана очевидность. Когда десять лет спустя В. Н. первым получил премию Александра Солженицына, решение это культурное сообщество приняло с не виданным прежде и не повторившимся позже единодушием. Все, кто знал о существовании Топорова, знал и другое: рядом с нами живет человек, которому всякое определение мало. Мы были современниками длящегося десятилетиями чуда. Факт этот, словно бы опровергающий законы бытия, а, по сути, свидетельствующий об их величии и непостижимости, трудно вмещается в сознание. Но еще труднее вместить в него другой — простой и непреложный факт: Владимира Николаевича Топорова на земле больше нет.
Вечная ему память.
06.12.2005.
Кому — еще открытая, кому — уже прикрытая
Букеровская премия меняет спонсора
В понедельник пресс-служба «Открытой России» распространила релиз, посвященный отношениям этого общества и Благотворительного фонда «Русский Букер», в чьем ведении находится одна из самых престижных в нашей стране литературных премий, именовавшаяся сперва «Букер» (1992–1996), затем «Smirnoff-Букер» (1997–2001), затем «Букер — Открытая Россия» (2002–2005).
Вслед за высокой оценкой как самой литературной премии, так и четырехлетнего партнерства с благотворительным фондом, в пресс-релизе сообщается: «К сожалению, на сегодняшний день ситуация, сложившаяся вокруг МОО “Открытая Россия”, очевидно, не позволяет фонду “Русский Букер” быть уверенным в том, что МОО “Открытая Россия”, независимо от своего желания, сможет на протяжении еще ряда лет финансировать премию.
Возможные проблемы с дальнейшим финансированием даже столь престижных проектов связаны с тем, что, в случае принятия поправок к законодательству об общественных организациях, МОО “Открытая Россия” будет вынуждена проходить процедуру перерегистрации. В ситуации, когда Председатель Правления “Открытой России” Михаил Ходорковский находится в заключении, в отношении самой организации ведутся информационные войны, офисы организации подвергаются обыскам, а сотрудники — допросам, будущее титульного спонсора престижной литературной премии, очевидно, не вызывает у фонда “Русский Букер” оптимизма.
Видимо, именно этими обстоятельством вызвано решение фонда “Русский Букер” о смене титульного спонсора премии».
Меру обоснованности изложенной в пресс-релизе гипотезы определить невозможно. Это лишь мнение «Открытой России», а разрыв произошел отнюдь не по воле спонсора. Напротив, в том же релизе выражена «уверенность в том, что деятельность фонда “Русский Букер” по управлению премией и решению ее финансовых вопросов будет успешной», а в его финале говорится о намерениях «Открытой России» и впредь сотрудничать «с российскими литературными премиями и литераторами», «оказывать всестороннее содействие развитию российской литературы».
Вполне возможно, что между руководителями фонда, с одной стороны, и «Открытой России» — с другой, возникли финансовые, организационные или еще какие-либо трения, не имеющие никакого касательства к политике. Однако на традиционной «послебукеровской» пресс-конференции, прошедшей в воскресенье на книжной ярмарке non/fiction, инициаторы «развода» (возможно, и мирного) не сочли должным оповестить журналистов и гостей о смене титульного спонсора. Более того, один из членов Букеровского комитета узнал о случившемся только из вопросов корреспондента «Времени новостей». (Спору нет, Букеровский комитет отвечает за организацию премиального процесса, назначение жюри и соблюдение регламента, а не за финансовые вопросы и контакты со спонсорами, но все же входящим в него уважаемым литераторам, наверно, не безразлично, под какой эгидой существует премия, служению которой они себя посвятили.) Тот же член комитета с удивлением рассказал, что на его последнем заседании (30 ноября, канун оглашения имени нового лауреата) присутствовали представители «Открытой России» и обсуждались планы на будущее. Зачем? Напрашивается только один ответ: дабы не будоражить в праздник литературную общественность событием, которое будет прочитано многими исключительно в политическом контексте. (Невозможно ведь предположить, что фонд принял столь серьезное решение за четыре декабрьских дня.) При таком сцеплении фактов отсутствие — вопреки обычаю — спонсоров на церемонии перестает казаться случайностью (как виделось до сих пор) и обретает символическое значение.
По сведениям из источников, близких к фонду, «Русский Букер» уже нашел нового титульного спонсора, чье имя, впрочем, держится в строгом секрете. Как видим, даже от членов Букеровского комитета. Меж тем из прежних смен деньгодателей (и названий премии) тайн не делали, хотя заинтересовать они могли куда меньшую аудиторию, чем та, что сейчас следит за судьбой «Открытой России» и не оставит случившееся без внимания. Окутывающая этот сюжет таинственность заставляет оценить версию событий, изложенную в пресс-релизе «Открытой России», как правдоподобную. Видимо, руководство фонда полагает, что, избавляясь от неблагонадежного в глазах власти спонсора, оно тем самым обезопашивает премию и упрочивает ее статус. И в то же время старается оттянуть «момент истины», сомневаясь, что решение о смене спонсора вызовет позитивную реакцию у литераторского сообщества и гражданского общества. Или хотя бы у отдельных пользующихся уважением писателей, других мастеров искусств, общественных деятелей.
Эти опасения (коли, конечно, они не плод фантазии) похожи на чувства, которые испытывал Некрасов, решившись в 1866 году для спасения журнала «Современник» прочесть приветственные стихи на клубном обеде в честь графа Михаила Муравьева. Журнал все равно вскоре закрыли, стихи исчезли (скорее всего, были уничтожены Некрасовым), но за поступок этот великий поэт заплатил дорогой ценой. Насколько опасения руководителей «Русского Букера» оправданы, судить не возьмусь. Как «деловая» составляющая сегодняшнего Букера соотносится с его литературно-бытовой составляющей (о ней см. «Время новостей» от 5 декабря), пусть судит читатель.
06.12.2005.
Падал ли Снегг?
Издан русский перевод предпоследней книги о Гарри Поттере
Шестая книга Джоан Ролинг — «Гарри Поттер и принц-полукровка» (М.: Росмэн) — не только короче, но и проще пятой. Почему писательница не сдержала обещания от тома к тому наращивать объем (прежде все так и шло), понятно: накрути автор еще энное количество магико-бытовых подробностей, приключений и ужасов (что для мастеровитой сочинительницы совсем не трудно), и переплет бы лопнул. Почему — вероятно, против авторской воли — облегчилась проблематика, тоже догадаться можно. Самое главное с волшебником-тинэйджером случилось: он уже понял, что люди (те, с кем общаешься, кого знаешь в лицо) действительно смертны («Гарри Поттер и кубок огня»), он пережил случившуюся отчасти по его вине гибель самого близкого человека — Сириуса («Гарри Поттер и Орден Феникса»), он неприметно одолел ту лихорадку нетерпимости, раздражительности и самоуверенности, что треплет подавляющее большинство четырнадцати-пятнадцатилетних, толкая их на несусветные глупости (это и происходило с Гарри в четвертой и — особенно наглядно — пятой книгах). Он почти вырос.