Блок вернул поэзии ее высшие права. Для того надо было усвоить новаторство старших модернистов и, что не менее важно, мучительный «прозаический» опыт поэзии второй половины XIX в. — грубо говоря, соединить Брюсова и Бальмонта с Некрасовым и Полонским. Надо было сплавить воедино «искусство» (ощутимую, но не агрессивную, уже опробованную «старшими» и чуть смягченную новизну ритмов, словоупотреблений, тем) и «жизненность», ту серьезность и искренность, что прежде отзывалась банальностью — либо нужной, но прозаичной, либо ненужной и до «суровой прозы» не дотягивающей, квазипоэтичной. Блок это смог, заплатив за свою победу (и будущее русской поэзии) страшной ценой.

Он знал, что «актерствовать» стыдно, что стихи не заменят хлеба, что поэт всегда похож на шута. И актерствовал, меняя амплуа и маски, но так, что за каждой маской угадывалось его — и только его — лицо. И проклинал не токмо «литературу» (оставаясь литератором до мозга костей), но и поэзию — в стихах. И не прятал, но упрямо выявлял свое шутовство, свою обреченность, свою мертвенность. Он ужасался пришествию тех, кто живет «только стихами» (почуяв его задолго до жуткой встречи с «русским дэнди»), — и оставался поэтом, зная, что соблазняет многих, не надеясь быть расслышанным, ожидая и призывая возмездие. Он мыслил себя частью «страшного мира», от которого нельзя спастись ни горбатящей сладкой работой, ни хмельным загулом, ни влекущим и при всей своей красоте призрачным соловьиным садом, ни подвигом самоотверженного служения. Все это было, было, было. И помочь не могло. Ставшая притчей во языцех поступательная сюжетность блоковской «лирической трилогии» (романа воспитания в стихах), равно как и «многоликость» протагониста, не могут закрыть не менее очевидное равенство поэта самому себе. Назвав в гениальной статье (с мощным автобиографическим подтекстом) своего любимого Аполлона Григорьева «целой несогласной компанией» контрастных персонажей, Блок восславил и предельную внутреннюю честность своего «допотопного» (как бы выразился Григорьев) alter ego.

Эта человеческо-поэтическая честность Блока определила и его ненависть к «страшному миру» (и к себе как части этого мира), и его томление по возмездию, и его веру в преображение человека и общества, в прекрасность новой жизни, и его абсолютно последовательное приятие большевистского переворота. Указывать в «Двенадцати» на гуманные места или клеймить поэму за апологию зверства — значит читать ее мимо текста. (Лицемерным будет и сегодняшний упрек тем, кто, искренне заблуждаясь, желая себя успокоить или решая тактическую задачу, так читал ее в оны годы.) Противополагать «Двенадцати» речь «О назначении поэта» и стихи Пушкинскому Дому значит опять-таки читать мимо текста. В пору «Двенадцати» воздух был (Ветер, ветер — На всем Божьем свете) — удушье пришло позже, когда революция обернулась государством (для Блока всегда мертвым). Он не в ошибке каялся (обмануться в политике для него не значило ошибиться по существу), а принимал давно чаемое возмездие. Собственная смерть и приход «новой» (всегда старой!) духоты не отменяли веры в «веселое имя» Пушкина, в поэзию — проклятую, перемешанную с «литературой» и прочей житейско-политической пошлостью, лгущую, надрывную, соблазняющую, ведущую то в «красивые уюты», то во «всемирный запой», а то и к преступлению, но все равно соприродную высшему. Мы умираем, а искусство остается. Его конечные цели нам неизвестны и не могут быть известны. Оно единосущно и нераздельно.

Этот освященный веселым именем Пушкина императив продолжения русской поэзии был расслышан. Потому-то ненависть к Блоку (к тем серебряновечным соблазнам, которые он принял в душу, дабы, жизнью платя за страшные заблуждения, уберечь поэзию и дать ей новые силы) неотделима от любви, спор с Блоком — от его продолжения, ужас, рождаемый отнюдь не придуманным блоковским демонизмом, — от ощущения его просветленности, заставляющей вспомнить о святости. Потому-то он, не ставши вторым Пушкиным, все равно остается для тех, кому кровно дорога русская поэзия, единственным.

Блок на это надеялся. «Пусть душит жизни сон тяжелый, / Пусть задыхаюсь в этом сне, — / Быть может, юноша веселый / В грядущем скажет обо мне: // Простим угрюмство — разве это / Сокрытый двигатель его? / Он весь — дитя добра и света, / Он весь — свободы торжество!» Сказали. И еще не раз скажут.

28.11.2005.

А все-таки она хорошая

Открылась VII Международная ярмарка интеллектуальной книги non/fiction

Что было

У всякого уважающего себя мероприятия должно быть открытие, то есть не вполне понятно для кого устроенный митинг, на котором официальные и/или чем-то приятные организаторам лица произносят надлежащие речи. Седьмая международная ярмарка интеллектуальной книги non/fiction исключением не является. Шесть раз ярмарку открывали просто — в «зоне семинаров» на втором этаже Центрального Дома Художника, где и квартируют книгоиздатели со своим продуктом. Кто хотел, ораторов слушал, кто не хотел (но зачем-то прорвался в ЦДХ пораньше), бродил вдоль стендов, выглядывая любезный сердцу и бумажнику продукт. Ныне все сложнее: организатору non/fiction и новорожденной Книжной антикварной ярмарки (первый этаж ЦДХ) компании «Экспо-Парк. Выставочные проекты» надо было представить разом оба своих детища, а потому ритуальное действо перенесли на площадку перед лестницей, ведущей к вожделенным книжным сокровищам. Лестницу, разумеется, перекрыли.

Вроде бы все чин-чином. Организаторы докладывают: 225 участников из 14 стран (США, Японии и 12 европейских), почетный гость — Польша (1 декабря особенно «польский» день), впервые 35 магазинов, галерей и частных собраний торгуют книжным антиквариатом, на третьем этаже — выставка художников книги, на первом — демонстрация издательских свершений Интерроса. Должен глава Федерального агентства по печати Михаил Сеславинский выступить? Должен. И московский поэт-депутат-просветитель Евгений Бунимович должен. И мэрию не обойдешь. И представителям посольств Польши (почетный гость) и Венгрии (почетный гость прошлогодней non/fiction) как слова не дать. А народ волнуется — вдруг самые интересные книжки за эти двадцать минут раскупят? И вообще что это мы тут толчемся? Ни в чем не повинных ораторов начинают захлопывать и перекрикивать. Интеллигентная дама, стоявшая со мной рядом, сокрушенно вздыхает: «Опять говорильня… Не могут без этого. А времени-то совсем нет…». Тут я задумался о том, кого же все-таки больше люблю: мастеров администрирования, создающих (отнюдь не всегда по злой воле) конфликт на ровном месте (чего стоило вогнать полезную цифирь в пресс-релиз, а обмен приветствиями провести в выставочном пространстве? не говоря о том, что перед открытием прошла пресс-конференция) или представителей культурного сообщества, что из-за пяти минут стояния (да, бессмысленного, да, не пять, а целых двадцать пять) могут обхамить кого угодно. Решил, что люблю их одинаково.

Наверх публику пустили быстро (между прочим, выступающие подчеркнуто тактично не реагировали на шум и зримо «сворачивали» свои речи). И пошла обычная жизнь non/fiction. В «зоне семинаров» рассказывали о «Московском открытом книжном фестивале» — летом издатели, писатели, книгопродавцы и примкнувшие к ним читатели будут тусоваться на пленэре. В литературном кафе Венгерский культурный центр рекламировал свою программу. Там же представляли премию «Заветная мечта» — впрочем, не только там: по ярмарке дефилировала довольно унылая девица с лотипом премии на футболке и плакатом «Хочу, чтобы мои дети читали хорошие книги». (И я хочу, кто ж такого не хочет.) Шли первые презентации: питерская «Азбука» раскручивала книги Алексея Иванова «Золото бунта» (приличный исторический роман) и «Географ глобус пропил» (они и на стенде занимают казовые места), «Время» знакомило с новоизданным творением АКТроицкого «Я введу вас в мир … поп)». Под занавес вручались традиционные премии «Человек книги». Среди награжденных Ирина Прохорова («НЛО», номинация «главный редактор»), Сергей Пархоменко («КоЛибри», номинация «руководитель издательства»), художник Леонид Тишков…

Что есть. И чего нет

Сколь ни важны презентации, круглые столы, семинары и прочие материализации духов и раздачи слонов, все-таки главное на книжной ярмарке — это книги. Книг на non/fiction много. А новых? Смотря для кого. (Если, посетив год назад non/fiction, вы потом ни разу не зашли в книжный магазин, то готовьтесь утонуть в океане новинок. Если ваша книжная жизнь устроена иначе, волноваться не следует.) Не менее важно другое уточнение — смотря у кого. Например, флагманы московской интеллектуальной индустрии «Новое литературное обозрение» и «О.Г.И.» выпустили к non/fiction кучу привлекательных новинок. Всех не перечислишь, но как пропустить «Антологию премии Андрея Белого», вобравшую тексты многих лауреатов («НЛО») и «книгу-экскурсию» Леонида Видгофа «Москва Мандельштама»? А многопрофильные «Эксмо», «Олма-Пресс», «Вагриус», «Молодая гвардия» функционируют в обычном режиме. «Росмэн» зазывательно оповещает, что всего через 4 (это вчера, сегодня — через 3) дня в продажу поступит шестой «Гарри Поттер». Который «и принц-полукровка». Которым торгуют в метрошных лотках почитай уж две недели. Соседствующее на ярмарке с Ad Marginem новое продвинутое издательство «Запасный выход» демонстрирует крутые амбиции. «Эллис Лак» предлагает третий том Собрания сочинений Максимилиана Волошина и «Следственное дело В. В. Маяковского». «Б.С.Г. — Пресс» представляет мемориальную книгу безвременно ушедшей Татьяны Бек «Обнимаю. Пока» — последние стихи и беседы, воспоминания друзей.

Некоторые издательства non/fiction игнорируют. Другие почти незаметны. Третьи (есть среди них весьма некогда славные) год за годом предлагают одни и те же книги (в том числе — очень хорошие). Четвертые… Ох, надоевшая тоскливая песня.

Почти нет новых книг на стенде издательства «Языки славянской культуры». Нет, в частности, давно ожидаемых (и готовых) томов полного собрания сочинений Жуковского. Питерская «Наука» последнее время наладила репринтирование давних (раритетных и дорого стоящих у букинистов) «Литературных памятников». Дело милое (сам купил обе Эдды — и Старшую, и Младшую), но новых изданий в прославленной серии все меньше (кроме прочего, и потому, что готовят их филологи из чистого энтузиазма).

Еще печальнее судьба другой — не менее исторически значимой и потребной сегодня — серии. Несколько лет назад исторический бренд «Библиотека поэта» раздвоился: под старым названием выпускает (не выпускает!) книги «Петербургский писатель» (а жив ли он?), под эгидой «Новая библиотека поэта» — «Академический проект». В уходящем году издано было всего-ничего: зимой — Георгий Иванов, ближе к осени — Александр Добролюбов и Николай Минский под одной обложкой (почему? какая меж поэтами общность, кроме той, которую навязывали всем «реакционерам и декадентам» советские безграмотные учебники?), сейчас вот — Вадим Шефнер. Вам не зябко? Меня так — морозит. Коли государство спит, то пора бы уразуметь наконец хоть кому-нибудь из наших олигархов-меценатов, что реальная поддержка таких — не нами созданных, но нами невольно умертвляемых — серий, как «Библиотека поэта», «Литературные памятники», «Литературное наследство» или научно подготовленных Собраний сочинений классиков во много раз важнее любых шапкозакидательских премий с их многошумными банкетами. Мечтать не вредно.

Что будет

Как что? Презентации будут. Встречи всякие. Юбилеи. (Оказывается, питерскому Издательству Ивана Лимбаха уже десять лет. И вагиусовской серии «Мой 20 век» тоже.) Симпозиумы, они же коллоквиумы. Охотники до публичных умственных развлечений не соскучатся.

Сегодня — вестимо, польский день! — пройдет «круглый стол» литераторов двух стран на вечно животрепещущую тему «Может ли культура погасить старинную вражду». (Что может раздуть — да еще как — это мы без всяких столов неплохо знаем.) Завтра проанонсируют еще один затеваемый в «НЛО» журнал: у тезки издательства и «Неприкосновенного запаса» народилась шустрая (и весьма в наши дни полезная) сестрица — «Теория моды». Завтра же не чуждый нашей газете журнал «Отечественные записки» расскажет, чем хороши его последние и грядущие нумера (16.00; литературное кафе, что предполагает дополнительные радости). Журнал «Знамя» представит свой ноябрьский номер, якобы составленный сплошь из «нефиктивной литературы» (о нем см. «Время новостей» от 22 ноября), и тем самым спровоцирует завлекательную дискуссию о вымыслах, умыслах, домыслах и промыслах. Премии имени Андрея Белого вручат. А также дары прекрасной Франции — премии имени Ваксмахера (переводчикам) и имени Леруа-Бойе (исследователям острых галльских смыслов). В субботу накроют еще один круглый стол, посетив который вы узнаете, какова «загадка правильного выбора», то есть «как русские и немецкие издатели находят книги для перевода». На презентации книги «Нового издательства» «Демографическая модернизация России. 1900–2000» ожидаются Егор Гайдар и Сергей Капица. В воскресенье случится послебукеровская пресс-конференция. Может, и новый — только этим вечером узнаем имя — лауреат заглянет. А кто-нибудь из соискателей — точно.

Да и вообще на non/fiction много кого из литераторов можно будет встретить. «Вагриус» обещает Дмитрия Быкова, «Лимбус-Пресс» — Павла Крусанова и Сергея Носова, «Азбука» — консультанта переводчиков Хольм ван Зайчика, «О.Г.И.» — Александра Архангельского, «Эксмо» — Андрея Геласимова и Алексея Слаповского… С кем еще вы случайно столкнетесь в залах ЦДХ, предсказать не сумеет никто. Чем сердце успокоится — тоже. А что покидать книжное торжище придется с полегчавшим кошельком (кроме новых книг, можно покупать и старые), вы и без меня знаете. Закроется ярмарка в воскресенье. Как и во все предшествующие дни — в 19.00. Но уже не до 11.00. завтрашнего дня, а до начала зимы будущего года.

1.12.2005.

Аванс