Такая доверчивая любовь к жизни, такая тоска по красоте, такое ощущение внутренней теплоты земного бытия не могли существовать без внутренней гармонии. Я был настроен на верную волну восприятия, и хотя прочесть прозу Даниэля мне случилось много позже, услышал в ней прежде всего эту скрипичную мелодию. Нельзя сводить повести «Говорит Москва» и «Искупление» к политике. «Либеральные» умствования о том, зачем им понадобился День открытых убийств, автору так же отвратительны, как Указ о проведении этого Дня, желание использовать его для решения «личных дел», трусость тех, кто запирается в квартирах, и овладевшая рассказчиком страсть справедливого возмездия (эпизод, который советские душегубы именовали человеконенавистническим — эпизод, что вершится воплем раскаянием соблазнившегося было рассказчика). Интеллигентский «мягкий» террор, жертвой которого стал герой «Искупления», вырастает из террора государственного, питается его соками; он стоит на том же симбиозе фанатизма и конформизма. Чекист-расстрельщик («Руки») ужасен, но Даниэль заставляет нас увидеть в нем не только безнадежное чудовище, но и падшего человека. Который мог бы и не пасть. Подлинное искупление, выздоровление, освобождение возможно (вопреки множеству сюжетных и стоящих за ними реальных обстоятельств), возможно — потому что речь идет о людях. В финале повести о Дне открытых убийств страшное заглавие (зачин официальных радиосообщений — в том числе, о чудовищном указе) обретает совершенно иной — теплый и обнадеживающий — смысл.

«Я иду и говорю себе: “Это — твой мир, твоя жизнь, и ты — клетка, частица ее. Ты не должен позволять запугать себя. Ты должен сам отвечать за себя, и этим — ты в ответе за других”. И негромким гулом неосознанного согласия, удивленного одобрения отвечают мне бесконечные улицы и площади, набережные и деревья, дремлющие пароходы домов, гигантским караваном плывущие в неизвестность.

Это — говорит Москва».

Годы спустя, объясняя замысел книги, которая должна была стать итоговой, а осталась неоконченной, Даниэль напишет: «Дело в том, что я, наверное, родился под счастливой звездой: мне очень везет в жизни. У меня были прекрасные родители — добрые, веселые, талантливые. Я был на войне и остался жив. Я с детства хотел стать литератором — и стал им. Заключение, кажется, не испортило мне характер, не изломало, не озлобило. Женщины, которых я любил, любили меня, и о каждой я думаю с нежностью и благодарностью <…> Да и в собственной моей жизни было много такого, о чем стоит вспомнить, а может, и подумать. Это тоже подарок свыше.

Подарки надо отдаривать. Для этого у меня есть единственная возможность — написать об этих людях, об этих встречах, об этих происшествиях». Так же, как у героя повести, за которую Даниэль получил срок, — человека, который отверг «назначенную» ему роль раба и убийцы, который рассказал о пережитом, веря, что его речь сливается с шумом любимого города. Он и отдаривал — стихами, прозой, переводами, самим бытием своим. Несгибаемостью, душевной высотой, благородством. Он отдаривал — потому что любил подарки и дарящих. Об этом его, наверно, самые известные стихи: Вспоминайте меня, я вам всем по строке подарю… По-моему, неотрывные от других — с просьбой о подарке и верой в ее исполнение.

Подари — чтоб он при нас проснулся, / Город за оконной занавеской, / Чтоб могли мы вместе любоваться / Статью горожанок деревенских. // Чтобы уши, и глаза, и ноздри / Утолили многолетний голод — / Подари мне город на рассвете, / Подари мне незнакомый город.

15.11.2005.

Российский сюжет, или Рыба Баскервилей

Учреждена самая крупная в России литературная премия

Новая Национальная литературная премия называется «Большая книга». Правильнее было бы «Очень большая…», ибо лауреаты будут получать отнюдь не большие, а очень большие деньги. Раз в год авторы русской прозы (независимо от возраста, пола, гражданства, национальности, места проживания и места публикации их творений) будут получать баснословные суммы: первая премия — три миллиона рублей, вторя — полтора миллиона, третья — «жалкий» миллион (что тоже в два раза с лишним больше «Букера» и превышает усопшую «большую аполлонгригорьевку»). Большие деньги обеспечены большими спонсорами, основавшими «Фонд поддержки отечественной словесности» (в их числе группа компаний «РЕНОВА», «Альфа-банк», Торговый дом «ГУМ»). Этот-то волшебным образом возникший фонд и учредил премию — в содружестве с Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям, Федеральным агентством по культуре и кинематографии, Институтом русской литературы РАН (Пушкинский дом), Российским книжным союзом, Российской библиотечной ассоциацией, Всероссийской государственной телерадиокомпанией, ИТАР-ТАСС, ОАО «Газпром-медиа» и издательским домом «Комсомольская правда». Уф!

У премии уже есть Совет попечителей во главе с директором Пушкинского дома Николаем Скатовым, в который вошли главы федеральных агентств Михаил Сеславинский и Михаил Швыдкой, генеральный директор ВГТРК Олег Добродеев, президент Российского книжного союза Сергей Степашин (более известный как экс-премьер и глава Счетной палаты), президент Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ Сергей Филатов, первый заместитель председателя совета директоров «Альфа-банка» Олег Сысуев (чтобы понятней было, откуда главные деньги текут) и писатель Андрей Битов, без которого любая премия как свадьба без баяна и Марья без Ивана.

Совет уже выработал положение о премии (наградные суммы, порядок выдвижения-присуждения, сроки). О начале цикла будет оповещаться не позднее 1 декабря (нас вот вчера оповестили), что служит отмашкой для авторов, издательств, творческих союзов, СМИ и органов государственной власти (как федеральных, так и субъектов РФ), каковые смогут выдвигать на премию романы, сборники повестей и рассказов (не меньше десяти листов — книга должна быть «большой»!), документальные сочинения и мемуары (короче говоря — не стихи и не критика), изданные меж 1 января предпремиального года и 30 марта года премиального. (Что сей сон значит? Почему нужно пристегивать к году еще три месяца, давая лишний шанс «январско-мартовским» авторам? Каков вообще временной объем цикла, если на первую премию могут выдвигаться сочинения, подписанные в печать с 1 января 2004 года по 30 марта 2006-го? Вроде не 15 месяцев получается, а 27 — так при чем тут «год»? Спросите у Скатова. Или у Битова.)

Дальше за дело возьмется Совет экспертов, который будет сформирован Советом попечителей из писателей, критиков, литературоведов, издателей, библиотекарей etc. Каким образом? Легко. Если органы государственной власти (МЧС, к примеру, или МЭРТ) столь осведомлены в делах словесности, что могут назвать достойных соискателей (см. выше), то Сеславинский с Сысуевым запросто подберут бригаду специалистов. Равно как и Литературную академию, о которой речь впереди. Гораздо любопытнее, как эксперты будут разбираться с вагоном и маленькой тележкой печатной продукции. Соборно прочитают все подряд и путем долгих дискуссий выявят (не позднее 30 апреля — то есть за месяц!) «длинный список», с которым и продолжат работу до 30 мая (еще месяц!), когда появится «список финалистов» (от 8 до 15 опусов)? Для решения такой задачи в такие сроки потребна работоспособность непостижная уму — во всяком случае, моему, читателя более-менее профессионального и с некоторым судейским стажем. Впрочем, с проблемой можно разобраться и иначе — идя навстречу общественным чаяньям. К примеру, спонсорским. Или номинирующих инстанций. Эксперты, знамо дело, руководствуются в своей работе «литературным вкусом и Конституцией Российской Федерации», но если роман писателя Х выдвинут Правительством РФ, а сборник повестей писателя Y — издательством «Лимпопо» (Туринск-на-Пещанке), то выбор сделать не так уж трудно.

Но оставим подозрительность. Чудо неведомым путем свершилось, финалисты названы, на арену заступает Литературная академия, сопредседателями которой значатся Даниил Гранин и Эдвард Радзинский. Будет в академии не менее ста человек — литераторы, служители культуры, общественные и государственные деятели, ученые, журналисты, бизнесмены. Им доверено прочесть сочинения избранников и выставить оценки по десятибальной шкале. Бесплатно. (Экспертам, кажется, платить будут.) Мало нам анекдотов про представителей культуры в букеровских жюри? Да и профессиональные литераторы не слишком любят работать за «спасибо». Оценка даже восьми текстов (да хоть одного) — это серьезный труд и большая ответственность. Я не в наличии вкуса у политиков, банкиров, правозащитников и шоуменов сомневаюсь — я не уверен, что они (да и мои коллеги) смогут отнестись к этому делу всерьез. Ладно, будем идеалистами. Проставят академики свои баллы с превеликой честностью, сдадут бюллетени (до 30 ноября), а потом узнают итоги и, возможно, очень удивятся. Ибо голосование тайное, а о счетной комиссии и речи нет. Извините, но при столь непрозрачном (даже для судей!) регламенте лауреатов можно просто назначать. Сообразуясь с мнениями попечителей, учредителей, спонсоров, силовых структур или друзей и знакомых кролика. Я не утверждаю, что будет именно так, но и страховки от такого поворота событий пока разглядеть не могу.

Присматриваясь к «Большой книге», улавливаешь в ней черты разных премий — почивших и здравствующих. Голосовательная машина — от «Национального бестселлера», присутствие слова «академия» — от «григорьевки», неведомо зачем оглашаемый длинный список — от Букера новейших лет, бешеные деньги — от «Триумфа» и «Поэта» (каковые при блеске миллионов должны опустить очи долу), государственный привкус — понятно от чего, а вселенский размах, ударные темпы, пленительное Алло, мы ищем таланты! (только так можно объяснить возможность писательских самовыдвижений и допущение на конкурс рукописей) и туманность процедуры, фактически делающая всевластной служебные инстанции, — от «Российского сюжета». Была у нас такая премия. На века задуманная. Один раз вручалась — в 2002 году. Выявила четырех лауреатов, коим надлежало затмить Акунина, Мураками, Льва Толстого и Гомера. Честное слово, даже я их имен не помню.

Что ж, Агафья Тихоновна вольна синтезировать черты всех женихов. И если кому-то кажется, что «Большая книга» — замена обезденежевшей экспертной «григорьевки», что она призвана заранее компенсировать многими прорицаемый конец русского Букера (перспективы его спонсора — «Открытой России» — мягко говоря, не радужны), что ее появление — знак вмешательства власти (см. список учредителей) в дела словесности, я спорить не стану. Все может быть. В том числе и торжество справедливости, расцвет словесности и насыщение рынка первосортными книгами лауреатов. Но мне кажется, что более всего «Большая книга» похожа на «Российский сюжет». Может быть, потому, что один из инициаторов и организаторов той премии — Георгий Урушадзе — на приеме в честь рождения «Большой книги» выступал в роли хозяина, а имя генерального директора новой премии (назначается учредителем, отвечает за организацию работы) в пресс-релизах не значится.

Страшилку из «Большой книги» начали делать сразу по появлении первых слухов о проекте. Увы, основания для невеселых прогнозов есть (кое-какие названы выше). Но есть и два утешения. Во-первых, российские сюжеты всегда непредсказуемы, и никто не мешает литературной общественности и любителям словесности всех сословий отладить несовершенный механизм. Во-вторых же, стоит вспомнить анекдот о двух джентльменах на берегу моря: — Холмс! Что означает это страшное ледяное молчание! — Элементарно, Ватсон. Это рыба Баскервилей.

P.S. Я получил официальное приглашение войти в состав Литературной академии (она же — большое жюри) и ответил согласием.

15.11.2005.

Яйца курицу научат

Студенческий Букер гораздо симпатичнее основного

Придуманная в Российском государственном гуманитарном университете забава под названием Студенческий Букер (Студобукер тож) несколько взбодрила мутновато тоскливый сюжет нынешней букериады. По регламенту этой безденежной, но почетной премии в ее короткий список наряду с романами, составившими шорт-лист «взрослого» Букера, входят пять текстов, что приглянулись жюри, состоящему из студентов и аспирантов РГГУ и (в этом году) филологического факультета петербургского университета. Молодые судьи — Анастасия Векшина, Мария Великанова, Сергей Коробейников (СПб.), Дарья Ращупкина и Ксения Хомякова — приняли куда более осмысленное решение, чем их старшие коллеги (о шорт-листе премии «Букер —Открытая Россия» см. «Время новостей» от 10 октября). Разумеется, от навязанной мэтрами шестерки (против всех правил ставшей в этом году семеркой — мудрецы из жюри объявили два совершенно разных опуса Романа Солнцева единым текстом) молодым филологам избавиться было невозможно (регламент есть регламент), но почему-то кажется, что лавры от студентов увенчают не кого-то из официальных соискателей (Денис Гуцко, Борис Евсеев, Олег Ермаков, Анатолий Найман, Роман Солнцев, Елена Чижова), а одного из пяти фаворитов студенческого жюри. Это Дмитрий Быков («Эвакуатор» — М.: Вагриус, 2005), Олег Зайончковский («Петрович» — М.: О.Г.И., 2005), Михаил Левитин («Брат и благодетель» — М.: Текст, 2004), Алексей Слаповский («Они» — М.: Эксмо, 2005) и Михаил Шишкин («Венерин волос» — «Знамя», 2005, № 4–6; книжное издание — М.: Вагриус).

Собственно говоря, Студобукер предъявил нам нормальный букеровский список (в котором естественно бы смотрелся и по сути единственный не фиктивный претендент на взрослую премию — автор «Каблукова» Анатолий Найман). Дело не в чьих-то личных предпочтениях — романы Быкова, Левитина и Шишкина мне совсем не близки, но в отличие от творений четырех потенциальных букероносцев (исключения — Гуцко и Найман) это живые и спорные литературные факты.

Отселе следуют два вывода. Во-первых, что-то занимательное 1 декабря (букеровский день) все-таки случится: кому присудят премию Василий Аксенов сотоварищи мне абсолютно неинтересно, а кому достанется Студобукер — любопытно. (Даже если я ошибаюсь, и молодое жюри отдаст предпочтение кому-то из основного шорт-листа.) Во-вторых же, будущее наших критики и литературоведения совсем не безнадежно. Пять молодых профессионалов со вкусом, толком и чутьем — это славно. И не мало.