29.08.2005.

Конспект жалости

У нас теперь все просто: либо ужас, либо цирк. А зачастую — цирк и ужас в одном флаконе. В «Дружбе народов» (№ 8) завершена публикация «романа-блюза» Дмитрия Стахова «Рецепт». Вполне мастеровито рассказанная история о человеке, оказавшемся хранителем рецепта сверхмощного наркотика (побочный продукт научных экспериментов позднесоветской эпохи). Все чин-чинарем: приправленная иронией ностальгия, череда предательств и подстав, энергично прописанные кошмары психушки (куда в свою пору упекли главного героя), не менее впечатляюще сервированные прелести эпохи первоначального накопления капиталов. Ну и главное: наркотики, проститутки, разборки, чеченские боевики, захватившие роддом, оживающие мертвецы и исчезающие родственники. Плюс полномасштабные сладости новорусского богатства и неизбывное чувство вины, томящее интеллектуально-мафиозного героя и заставляющее его свершать грандиозные подвиги (гнать машину на запредельной скорости, рассовывать крупные взятки, разгадывать коварные козни антагониста, чьим послушным орудием он долгое время был). Нет-нет, сюжет вполне профессионально закручен, с языком все более-менее в порядке, московская атмосфера наличествует, философский соус в дело пущен, юморок наблюдается, и даже какие-то подобия характеров можно разглядеть. Все бы ничего (даже то, что не один уже раз приходилось читать о том, как наркоделец теряет близких, сгинувших из-за его товара), кабы не одно воспоминание. Вернее, его роковое отсутствие. Дело в том, что несколько лет назад тот же Дмитрий Стахов опубликовал в той же «Дружбе народов» (потом и книга выходила) другой роман — «Арабские скакуны». Там тоже имели место лихой сюжет, бандиты, новорусский антураж, интеллектуализм и дух притчи. Так вот: читал я этих самых «Арабских скакунов», читал не то чтобы заходясь от восторга, но без раздражения, почти сочувственно, отдавая, так сказать, дань авторской квалификации (точно так же, как и при знакомстве с новым романом) — и хоть бы что-то, кроме заголовка, в памяти осталось! Грешно загадывать, но почему-то сдается мне, что «Рецепт» постигнет такая же участь.

А вот рассказ Дмитрия Новикова «Кло» помнить буду долго. Хотя вроде бы он тоже про «современные ужасы», всевластие денег, утрату человечности… Нет, не буду я «Кло» реферировать — лучше приведу зачин: «Люди делятся на два вида, и совсем не по размеру, цвету или вторичным признакам. Когда, гуляя среди покоя и лесного благолепия, чувствуют вдруг внезапный тихий хруст под башмаком, а еще секунду назад боковым зрением видели спешащего через дорогу большого жука, одни из них в страхе отдергивают ногу. Конечно, противно, внутренности и прочая грязь, но еще и жалко. Жалко совершенное существо, которое весело бежало за едой или размножаться, тобой превращенное в мертвое месиво. Я знаю — есть и другие, которым радостно крутить ступней, весело истирая в пыль чужое, чуждое, не свое, не себя».

По-моему, «простодушную» формулу Новикова можно поставить эпиграфом к двум «дружбинским» поэтическим подборкам. Нет у меня страны, чтоб обо мне жалела. / Нет у меня окна, чтоб на нее глядеть. / Есть старое лицо и ношеное тело — / его хоть прячь, хоть плачь, а никуда не деть… Нет у меня страны. Есть боль в шестую карты, / да полузаграниц нелепая тоска. / Портреты на стене — все мини-бонапарты… / Изжога на три дня, гудение виска. Это Геннадий Русаков («Я вырастал из боли»). Вся столица пестрит рекламами / Полуночными и полдневными. / Переходы все дышат драмами / Как надземными, так и подземными. // Мать с младенцем сидит на краешке / Тротуара у рощи Марьиной: / Баю-баюшки, баю-баюшки, / Мы дождемся бутылки подаренной! // Ах, о чем, о чем эта женщина, / Чье лицо алкоголем изморщено? / Достоевщина… беспередельщина… / Поножовщина… Беспризорщина. Это Инна Лиснянская («Идут как волны годы и стихи…»).

Судьбу-индейку проклинать / по поводу или без повода, / и морщиться, ложась в кровать, / и корчиться, дрожа от холода. // Когда за окнами рассвет / уже клубится, точно облако, / взглянувши в зеркало, поэт / страшится собственного облика. Это из «Невесомых облаков» Владимира Салимона — его подборкой открывается «Новый мир» (№ 8). Что вполне резонно — невыносимо грустно и от рассказа Бориса Екимова «Под высоким крестом», и от «Новогодней ночи» и «Жильца» Татьяны Набатниковой, и от почему-то помещенного под рубрикой «Времена и нравы» плача Нины Горлановой «Водоканальи и моя душа». Простая такая история с «почти счастливым концом» — об аварии в подвале, смраде в квартире и услышанной мольбе об избавлении. Шла на почту и вдруг — о, счастье! — увидела, что в наш подвал привезли трубы! Неужели мы спасемся? Господи, благодарю Тебя горячо-горячо!!! Горячее некуда!!!

И Татьяну Ивановну Марголину <замгубернатора Пермской области. — А. Н.>!

Значит, вот что:

стоило взять приемную дочь,

пережить ее предательство,

написать об этом «Роман воспитания»,

получить за него областную премию,

получить приглашение на юбилей этой премии!

И встретить там Марголину!

И таким вот сложным способом получить помощь! Это ведь чудо! Жизнь иногда платит добром за добро! И ведь навели порядок, водоканальи. Не до конца, конечно, но все-таки. И «коммерческую книгу» вроде бы можно не писать. Агния <дочь. — А. Н.> пришла из университета и за ужином рассказывает:

     — Когда конспектируешь, всегда странице на двадцать первой встречаешь надпись, сделанную предыдущими студентами. «Законспектировал? Молодец. Сейчас отдохни».

И я словно очнулась! Нина, ты законспектировала? Ну и отдохни…

А я бы с удовольствием еще «поконспектировал»: и рассказы Екимова и Набатниковой, и посмертно опубликованный роман Ирины Полянской «Как трудно оторваться от зеркал» (пристальная, жесткая и завораживающе красивая проза о переходе из отрочества в юность; публикацию предваряет точная и сердечная статья Аллы Латыниной о безвременно ушедшей писательнице), и «Математику» Сергея Солоуха.

Впрочем, это уже «Октябрь» (№ 8). Солоух продолжает цикл рассказов «Естественные науки»: в прошлом году была «Физика» («Свет», «Движение», «Тепло»), теперь — математический триптих: «Вычитание», «Равенство», «Умножение». Разговор идет о жизни и смерти. Что естественно для естественных наук.

О романе претендующего на модность Павла Крусанова «Американская дырка» могу пока сообщить лишь одно: там про Курехина, который вовсе не умер, а вполне себе жив. Может быть, окончание подвигнет меня на еще какие-нибудь соображения. А может быть, и нет.

Августовская книжка «Знамени» требует отдельного разговора.

30.08.2005.

Вокруг «непрошедшего»

Редакция «Знамени» утверждает, что августовский номер журнала сложился «почти случайно». Мягонькое «почти» заставляет расслышать в признании толику лукавого кокетства — что, впрочем, никому не в укор. Вообще-то «музейные» журнальные книжки, составленные из архивных публикаций, мемуаров и эссеистики на историко-культурные темы, отнюдь не «знаменское» изобретение. Подобные номера выпускали в пору перманентных юбилеев (столетия Ахматовой, Пастернака, Мандельштама и далее) «Звезда» и «Литературное обозрение». В 1993 году «Дружба народов» выстроила свой июньский номер вовсе без беллетристики, но и не вокруг одного «культурного героя». Помнится, была по этому поводу перепалка. С одной стороны: Сколько вы еще будете жить воспоминаниями? С другой: Сколько надо — столько и будем! Двенадцать лет назад ответ казался мне стопроцентно убедительным. Отшумевшие годы заставляют взглянуть на дело немного иначе. Вопрос не в том, нужны ли публикации старых писем и дневников, воспоминаний и размышлений о временах ушедших. Ясно, что нужны. И не в том, должны ли они появляться на страницах литературно-художественных журналов. Почему же нет, если публикуемые тексты по-настоящему интересны, а это я уверенно готов сказать про большую часть «знаменских» материалов. (Как, кстати, и про многие материалы «архивных» номеров ныне почившей «Волги» или «тематических» — посвященных поздним советским десятилетиям — выпусков «Звезды», в ряд которых вписывается и обсуждаемая книжка «Знамени».) Вопрос в том, что именно нам сейчас — при изобилии разнокачественной исторической литературы и не менее разнокачественной мемуаристики на книжных прилавках — предлагают нам в «ретро-выпуске» журнала?

Такой вопрос неуместен при разговоре о научном сборнике (условно говоря, о томе «Литературного наследства»). Или даже об отдельной публикации в том же «Знамени». В тех случаях обсуждению подлежит иное — форма подачи материала, качество комментария, соответствие его сегодняшнему уровню наших знаний об эпохе и лице, которые новый текст представляет. Но законы филологии на поэзию не распространяются. Когда «Знамя» опубликовало в мартовской книжке «Пир» Владимира Алейникова — грандиозную поэму о безумном и волшебном бытии богемных гениев позднесоветских времен — никому бы и в голову не пришло спрашивать: а так ли все было на самом деле? Когда явное дополнение к «Пиру» — о чем свидетельствует незамысловатая игра заголовков — «И пр.» возникает в «документальном» контексте августовского номера, соблазн «идиотского» вопроса возникает сам собой. Не к Алейникову, конечно, — к редакции. И не потому, что «И пр.» «хуже», чем «Пир»: поэтика этих текстов абсолютно тождественна — поэт ведет захлебный, завораживающий слушателя (текст желательно произносить вслух) и, по сути, нескончаемый монолог, балансирующий на грани стиха и прозы. (Пространная редакция этого то ликующего, то скорбного величания Зверева, Губанова, Ерофеева, Довлатова, Сапгира, Яковлева и многих иных творцов свободного художества представлена ныне в книге «Имя времени» — М., «Аграф»; издательство планирует выпустить и еще один том Алейникова.) Любая «контекстуализация» словоизвержению Алейникова только мешает.

Сходно обстоит дело и с извлеченной из архива повестью мэтра питерского андеграунда Бориса Иванова «Медная лошадь и экскурсовод». Повесть сама по себе сильная, дух времени в ней бесспорно ощущается, печатать ее стоило не только из чувства благодарности автору за его подвижничество или во имя торжества справедливости. Но… по-моему, лучше было бы дать ее в «обычном» номере, как и поступило «Знамя» в прошлом году с другой повестью Иванова. Другая (но в чем-то все же сходная) история со стихами: когда сегодняшние опыты Алексея Цветкова, Бахыта Кенжеева и Виктора Санчука соседствуют с публикацией из наследия Александра Сопровского (1953–1990) и размышлениями Михаила Айзенберга «Минус тридцать по московскому времени», читатель может подумать о непрерывности традиции (все публикуемые поэты входили в неформальную группу «Московское время», осмыслением специфики и исторической роли которой занят в своей статье Айзенберг), а может воспринять стихи, что появляются сейчас, в качестве музейных экспонатов. Уверен, что редакция «Знамени» этого не хочет.

Хочет она совсем другого: «Надеемся, что за всеми публикациями этого номера читатели “Знамени” увидят Время — непрошедшее, как выяснилось, и для наших авторов, и для нашей культуры». Потому и стремится «сопрягать» современность с тремя последними советскими десятилетиями, выявляя в минувшем то, что так или иначе отзывается в нашей современности. Стремление благородное, мне лично близкое и… достаточно рискованное. Во-первых, некоторой «музеефикацией» сегодняшнего дня, что в конечном итоге заставляет вспомнить горькие слова Замятина о «единственном будущем» русской литературы — ее прошлом. Во-вторых, мифологизацией времен ушедших. Миф не знает оттенков, история ими живет. Миф не нуждается в уточнениях и поправках, история только из них и складывается. Без мифа прошлое черствеет, без исторического знания — засахаривается, но, увы, и простое соединение «творимой легенды» и «нелицеприятных свидетельств» под одной обложкой срабатывает не вполне.

Русские литераторы и гуманитарии второй половины ХХ века были не только нашими «великими (или не великими) предшественниками» — у них были свои характеры, идеалы, судьбы, никогда (коли речь идет о крупных людях) не сводимые к тому «духу времени», о котором рассказывают сказки и пишут монографии. Не время их создавало — они создавали время с теми его бесчисленными противоречиями, которых не хочет знать мифотворец. «Сколько людей — И все живые» называется подборка читательских откликов на «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской — и это точный заголовок: в «Записках…» неповторимыми личностями предстают не только Ахматова и Чуковская, но и все, о ком автор ведет речь. Вслед за ними в журнале помещено окончание переписки М. М. Бахтина с В. Н. Турбиным; письма превосходно откомментированы Н. А. Паньковым, заставляющим нас увидеть очень живого Турбина и очень живые шестидесятые годы, так сказать, под «турбинским» углом. И в совсем других — куда более привычных и в силу того как бы скучных — шестидесятых мы оказываемся, читая статьи Михаила Эдельштейна и Дмитрия Бака о трехтомнике В. Я. Лакшина. Обе статьи умны, хорошо написаны, тактичны и содержат немало весьма резонных соображений. Только вот Лакшина в них нет — есть (строже или снисходительнее оцениваемый) представитель то ли великого «Нового мира», то ли мифических «шестидесятых». Между тем и годы эти одним «Новым миром» не покрываются, и в Лакшине было кое-что кроме «новомирскости». Да и существовала ли она вообще? Так ли уж монолитен был журнал Твардовского? И еще: различие меж шестидесятыми и семидесятыми годами много кем было болезненно (кем-то и трагически) пережито и послужило сюжетом как для серьезных раздумий, так и для скользких спекуляций. Факта не оспоришь, но и «семидесятые» годы откуда-то все-таки взялись. И если мы сейчас обнаруживаем в культуре второй половины ХХ века непрошедшее, то и сопряженности (не исключающей конфликтов, боли, отчаяния) тех двух десятилетий стоило бы помнить. Да и в стандартное противопоставление подцензурной словесности тех лет поэтическому андеграунду стоило бы заново обдумать. Хотя это, наверно, не всем понравится.