А моему собеседнику — нравится. Он уверен, что в романе «Венерин волос» есть совершенно удивительные фрагменты, и готов — с текстом в руках — мне это доказать. Порыв понятный (кому же не хочется отстоять своего избранника и восславить плод его вдохновения?), но входит в неразрешимое противоречие с изначально заданным вопросом. Ведь если я раздраконил Шишкина из зависти, вследствие несходства во взглядах на перспективы «Локомотива» в европейском футбольном турнире, мстя за отдавленную ногу, подчинившись обострению язвы, будучи подкупленным исламскими фундаменталистами или по еще какой-нибудь (столь же основательной) причине, то какое мне дело до любых стилистических красот, сюжетных кульбитов и духовных воспарений? Но и если все эти смелые гипотезы в расчет не брать, легче опять-таки не станет.

Собеседник мой со мной не первый день (год) знаком. Спроси его, имеет ли ваш покорный слуга обыкновение выносить приговоры непрочитанным книгам, и он, будучи человеком глубоко порядочным, ответит: вряд ли. Может быть (предполагаю худшее), оговорится: во всяком случае пока его (меня то есть) на этом за руку никто не поймал. Любопытствующим сообщаю: «Венерин волос» я прочитал дважды. А поступил так — что случается со мной, если речь идет о сегодняшней словесности, очень редко — по двум причинам. Во-первых, потому, что, закончив третью часть, худо помнил, что же случилось в первой. Во-вторых, потому, что роман показался мне столь примитивным в своей роскошно сервированной «сложности», что я, выбранив себя за верхоглядство, решил искать провороненные жемчуга снова. Вотще.

Самое забавное, что моя оценка романа «Венерин волос» не должна была показаться неожиданной столь компетентному литератору, каковым является адвокат Шишкина. Примерно то же самое я писал о «Взятии Измаила». Правда, лаконичнее. Сперва потому, что роман этот возник после затяжного молчания, Шишкин тогда в особом фаворе не был, и портить ему кровь уж совсем не хотелось; позже — потому, что я входил в букеровское жюри, в итоге «Взятие Измаила» наградившее, и должен был соответствовать корпоративной этике (то есть особенно руками не размахивать). Но, уверяю, характер моего отношения к лауреатству Шишкина ни для кого тайной не был. И о давней его повести «Слепой музыкант» я писал без приязни. Да, первый роман — «Всех ожидает одна ночь» — хвалил довольно темпераментно, а те его особенности, что позднее расцвели пышным цветом и принесли детишкам много-много радости, а автору — звонкое имя и парочку премий, полагал незначащими и случайными. Не берусь решить, заморочил ли я себе десять лет назад голову или Шишкин тогда писал лучше. В сущности, это и не важно. Важно другое: даже забыв мои отзывы о сочинениях Шишкина, но держа в памяти прочие опусы вашего покорного слуги, с одной стороны, и прозу нового лауреата премии «Национальный бестселлер» — с другой, совсем не трудно догадаться: мы с Шишкиным думаем о Боге и человеке, культуре и социуме, России и Европе, назначении искусства и приемах художественного письма совершенно по-разному. Он — такой, я — другой. (Или наоборот.) Странно было бы, откликнись я на «Венерин волос» величальной рецензией. Вот тогда бы стоило задавать недоуменные вопросы. А так — чему дивиться? Не удивляюсь же я тому, что не только мой собеседник, но и другие весьма достойные прозаики, критики, редакторы от Шишкина в полном восторге. Не ищу же «тайных причин» этого чувства. И не теряю уважения и приязни к тем шишкинофилам, с которыми обычно не спорю, а соглашаюсь.

Потому что знаю: девяносто девять раз сойдешься, на сотом — запнешься. Логика присутствует не только в художественных системах поэтов и прозаиков, но и в работе критиков. И если ты внимательно следишь за тем или иным экспертом (о конъюнктурщиках не говорю, ибо это невыносимо скучно), то, одолев досаду или негодование, поймешь, что и самые экстравагантные его суждения не с елки свалились и не масонским орденом оплачены — он так думает. Так, а не иначе.

Так, а не иначе думает журнальный или издательский редактор, принимая или отвергая очередной роман (рассказ, подборку стихов, статью). Сколько бы привходящих, внелитературных, ситуативно обусловленных обстоятельств делу не сопутствовало, в конечном итоге все упирается в его вкус, ум, систему ценностей. Так, а не иначе думает критик, вынося на публику свое — позитивное или негативное — суждение об очередном литературном продукте или сознательно отказываясь от обсуждения феномена, который он полагает не достойным отклика. Так, а не иначе думает всякий литератор, выбирая, чем ему нынче должно заниматься — мелкотравчатыми рецензюшками, размышлениями о смысле жизни, биографией великого человека, учебником, романом, словарем, комментированием классики… И если кому-то нравится коллекционировать и тиражировать сплетни, поливать грязью кагдатошних друзей и знакомцев, славословить членов своей семьи и себя лично (как в статейной, так и в «романной» форме), плакаться в жилетку и.о. гражданина начальника на коварных заговорщиков, которые не обслуживают «нежных и удивительных» плакальщиков надлежащим образом, то и тут скажу: ничего не поделаешь — они думают (о литературе, человеческих отношениях, успехе, нормах элементарного приличия) так, а не иначе. Каждый в своем праве, а нравиться всем — привилегия червонца.

В приснопамятные советские годы литературные полемики (хоть общего плана, хоть по конкретным поводам) имели смысл не потому, что кто-то кого-то в них приводил к истине, а потому, что позволяли представить разные взгляды на тот или иной литературный феномен. Сейчас разнообразием суждений никого не удивишь, а потому полемизировать не о чем. Есть кому сказать доброе слово и о Шишкине, и обо всех прочих авторах, до понимания величия которых я не дорос. Есть кому облаять (что и делалось неоднократно) писателей, которых я почитаю гордостью русской литературы. Допускаю, что у меня дурной вкус. Но в таком случае мои доброжелательные суждения лишь принизят писателей, о которых я прежде высказывался скептично. И уж тем более тех, о ком молчал. Пусть их пиарят и рекламируют настоящие критики — артистичные и креативные, с монографиями, грантами и хорошим вкусом. Флаг в руки!

12.08.2005.

Поляна — ясная

Всех, кого надо, когда-нибудь наградят

Краткий список соискателей третьей премии «Ясная Поляна» ничем не хуже и не лучше кратких списков прошлого и позапрошлого годов. А также всех трех длинных списков претендентов на награду, учрежденную три года назад южнокорейской компанией Samsung Electronics и музеем-усадьбой Льва Толстого, и двух ныне имеющихся лауреатских пар. Да и с чего бы «Ясной Поляне» меняться? Те же номинации, одно звучание которых переполняет душу небесной музыкой, — «Выдающееся художественное произведение русской литературы» и «Выдающееся дебютное художественное произведение русской литературы». Те же никому неведомые правила выдвижения конкурсантов. Те же хронологические загадки (не важно, когда писатель дебютировал и что с ним дальше сталось). Почти то же жюри: директор яснополянского музея Владимир Толстой (председатель), критики Лев Аннинский и Игорь Золотусский, к коим ныне добавился их псковский коллега Валентин Курбатов, первый лауреат (по дебютной графе) Владислав Отрошенко и критик Павел Басинский, именуемый «консультантом по прозе молодых авторов с правом голоса в жюри». (Объяснил бы мне кто-нибудь, что это значит? И заодно: с какого именно возраста славные соискатели становятся недоступны оценке Басинского?)

Впрочем, небольшое отличие от судейских коллегий 2003 и 2004 годов есть. Первое и второе жюри возглавлял прозаик Анатолий Ким, судя по всему, споспешествовавший привлечению спонсора со своей исторической родины. Ныне фамилия Ким стоит в другой рубрике: автор романа «Белка» (1984) будет бороться с Леонидом Бородиным (повесть «Третья правда», 1981), Александром Кузнецовым-Тулянином (роман «Язычник», 2003) и Владимиром Личутиным («Душа неизъяснимая. Размышления о русском народе»). Не удивлюсь, если он гран-при и получит. Хотя возможны, конечно, другие варианты: все-таки «Третья правда» есть «Третья правда» (место этого шедевра в истории новейшей — да и не только — русской словесности бесспорно), Кузнецова-Тулянина «яснополянцы» пытаются представить большим писателем с упорством, достойным лучшего применения (прозаик не без достоинств; нуждается не в премии, а в умном редакторе), наверно, и для награждения Личутина резоны придумать можно. За бортом осталось одиннадцать писателей, преимущественно авторов книг пятнадцатилетней (и более) давности. Наше печальное десятилетие представляли старательно, но не слишком успешно: выводимая в звезды «почвенница» Вера Галактионова (роман «На острове Буяне»), утомленный Валерий Попов (повесть «Третье дыхание», отмеченная премией Белкина) и — плюрализм как есть! — Дина Рубина (роман «Синдикат»). Снова обнесли Олега Ермакова, чьи «Афганские рассказы» (конец 1980-х) украшают яснополянские списки все три года. И, вероятно, пребудут в них вечно. То есть до того дня, когда либо смоленский прозаик взойдет на пьедестал, либо южнокорейский концерн закроет сюжет.

С дебютантами та же история. Достаточно заласканный (и очень неровный) Василий Голованов («Тачанки с юга»); Антон Савин (надеюсь, неизвестная мне повесть «Исход Ветхого человека» написана лучше, чем пошлейшая прошлогодняя «Радуга прощения»); еще один яснополянский «старожил», обозреватель «Литературной газеты» Александр Яковлев (сборник рассказов «Осенняя женщина»). И Афанасий Мамедов, о дебютным триптихом которого («Свадьбы») я восхищенно писал в 1993 году. Теперь и до «яснополянцев» дошло, что есть на свете такой писатель. С чем их и поздравляю. Но вообще-то хотелось бы видеть в списке дебютантов с несколько меньшим стажем — если не Дмитрия Новикова (сборник рассказов «Муха в янтаре», 2003), который кажется мне на редкость живым и своеобычным рассказчиком, то Аркадия Бабченко («Десять серий о войне») или Игоря Савельева (повесть «Бледный город», 2004), которые у меня теплых эмоций не вызывают. Не о вкусах речь — об отношении к «литературному сегодня» и живым творческим людям. Да, скорее всего писатель награду за стародавний дебют (или не дебют) возьмет. Скажет «спасибо». И подумает: ну вот, «сподобился» — а я ведь за утекшие годы что-то пережил, выстрадал, написал…

Но такие нежности не для нашей бедности. Имена лауреатов назовут 9 сентября. В любом случае имидж премии не изменится.

26.08.2005.

Хмурые идеалисты

Об Аркадии Стругацком и Юрии Трифонове

То, что Аркадий Натанович Стругацкий и Юрий Валентинович Трифонов родились в один день — 28 августа 1925 года — разумеется, случайность, но случайность символическая. Различия бросаются в глаза. Трифонов был прозаиком от Бога, что видно даже по дебютному роману «Студенты», принесшему автору сперва шумную славу, а годы спустя — муки стыда. Стругацкие (нелепо отделять старшего брата от соавтора) были отличными читателями, знающими цену «штучной» фразе и ловко скроенному сюжету и уверенными, что этих знаний достаточно для того, чтобы построить если не шедевр (хотя, почему бы и нет?), то умную, полезную и обаятельную книгу. Трифонов был — при всех оговорках — могучим традиционалистом, упрямо исследующим состав человеческой души и не менее сложно и страшно организованный состав того, что называется Историей. Стругацкие столь же сознательно избрали своим поприщем сомнительную (не только для официоза, но и для хранителей благородного предания) зону «научной фантастики» и в самых серьезных своих сочинениях не могли обойтись без звездолетов, нуль-транспортировки и прочей «тирьмпампамции». Для осмысления и истолкования современности Стругацким было потребно условное, изобретательно сконструированное будущее, Трифонову — безусловное, елико возможно достоверно восстановленное прошлое, та «другая жизнь», в мучительных поисках которой вываливается из жизни «этой» герой одноименной повести.

На сюжетной периферии «Другой жизни» возникает тема спиритизма — это не так уж далеко от «фантастики». При всей несхожести книги Стругацких и Трифонова были надиктованы одним чувством — тревожным и не до конца отрефлексированным ожиданием конца, то ли катастрофического, то ли незаметного превращения-исчезновения обжитого ими и их современниками мира, мира, который изо всех сил стремился казаться неколебимым и вечным. Рисуя в своих ранних сочинениях «светлое коммунистическое будущее», Стругацкие постоянно обрекали почти идеальных обитателей сияющего и лишь мнимо надежного послезавтрашнего парадиза на встречи с неизбывными трагедиями, будь то природный катаклизм в «Далекой радуге», невозможность «быть богом», дорого оплаченная прогрессором Антоном-Руматой, или много чем чреватое соприкосновение с цивилизациями, не менее совершенными, чем земная (в предпоследнем рассказе «Полдня XXII века» Охотник, подстреливший «четверорука трехпалого», обречен до конца жизни страдать, ибо предполагает, что убил «чужого звездолетчика», а его друг со школьных лет, доктор, препарировавший «четверорука», тщетно пытается переубедить Охотника, хотя «он-то знал наверняка, знал с самого начала»). Совсем не трудно разглядеть здесь прообразы тех напастей, что выпадут героям повестей «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер». Если в «Гадких лебедях» юнцы уходят за таинственными «иными» от дурного общества, то в «Волнах…» появление «люденов» мотивировано отнюдь не недостатками той цивилизации, которая вроде бы избавилась от «последних дураков». Что-то надвигается…

Как надвигалось всегда. Стабильность мнима. Обустроенный уют может быть нарушен в одночасье — тенями прошлого или гостями из будущего. «Канунность» прозы Трифонова прямо вытекает из его пристального внимания к недавнему прошлому, за которым, как в романе «Синдром Никифорова», над которым бьется герой романа «Время и место», неизбежно проступает прошлое все более и более отдаленное. Когда-то оно было настоящим, полагало себя незыблемым и опасливо смотрело в неясное и неизбежное будущее. Какое угодно, но отнюдь не безоблачное. Это Трифонов знал не хуже, чем Стругацкие. Потому и могли их книги не только уживаться, но и рифмоваться в сознании читающего сословия времен «развитого социализма». Потому и вычитывалось из них нечто сходное: будет то, что будет (но никак не райские кущи), а ты делай, что должно. Сумрачность идеализму не помеха. «Понедельник начинается в субботу» не потому, что на дворе развеселые шестидесятые, а потому что иначе быть не может. Пока ты хоть в какой-то мере свободен от обстоятельств времени и места, от готовой стать былью сказки о тройке.