На последней странице цитируется Пушкин: «Не говорите: иначе нельзя было быть…. Провидение не алгебра. Ум человеческий… не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного мгновенного орудия Провидения». Далее авторы резюмируют: «Это случай и есть “развилка” свободного выбора». Осмыслением таких «развилок» (иные из которых не раз становились предметом научных и философско-публицистических рефлексий) посвящена их работа. Поворотных пунктов совсем немало: выбор между ордой и орденом (долгие колебания «прагматика» Александра Невского и стратегии иных князей), расхождение Руси Московской и Руси Литовской (одна из самых ярких глав, важная и отходом от привычно односторонней — «московской» — версии, и проницательной характеристикой исторической судьбы наших соседей-братьев-врагов), возможность «новгородского» пути (глава «Самоубийство средневековой демократии» — самоубийство это предшествовало карательным актам Ивана III и во многом обусловило их успех), страшное противоборство Дмитрия Шемяки и Василия Темного, повысившее на Руси «градус несвободы», садистический (но по-своему осмысленный — если в будущее не заглядывать!) «опричный» эксперимент Грозного, Смута, парадоксально и поднявшая роль земства, и способствовавшая централизации-бюрократизации при новой династии… Не менее интригующе смотрятся и более близкие контроверзы: петровская крепостническая модернизация, крах «затейки» верховников по ограничению самодержавства, изгибы реформаторских устремлений всех российских государей от Екатерины II до Александра III и трагическое размежевание власти и общества (радикализация «русского социализма», известно, к чему приведшая, точно соотнесена с оправданием присяжными Веры Засулич), судороги катастрофического правления Николая II, многополюсность гражданской войны…

Ясно, что любая глава может вызвать замечания. Но важнее иное — чувство непредрешенности, возможности альтернатив, которое возникает при знакомстве опять-таки с каждым сюжетом, что выбран соавторами (сам отбор поворотных пунктов — великое дело!) Кстати, упущенные возможности вовсе не всегда заведомо лучше случившегося, но их выявление и анализ позволяют понять и логику произошедшего, и цену, которой пройденный путь оплачен. Этическая оценка как «великих людей», так и общества на разных стадиях его развития возможна (а по мне и необходима), но не сводима к шельмованию «виноватых». Верность свободе не подразумевает антигосударственной установки — именно сопоставление сбывшегося и вероятного разрешает увидеть многомерность таких, казалось бы, всем понятных слов, как «свобода» и «государство», обретающих в устах различных исторических персонажей (и историков) весьма несхожие смыслы.

«Развилки родной истории» — отличная книга, полезная и «юноше, обдумывающему житье», и гуманитарию (включая политологов и журналистов, временами разрешающих «все вопросы» с легкостью необыкновенной), и всякому гражданину, если, конечно, он дорожит этим званием и не считает, что история прекратила течение свое. Будучи по образованию и призванию литературоведом, завистливо печалюсь: такой книги об истории русской словесности у нас нет. Но, высоко ценя дело авторов, издательства и поддержавшей их Межрегиональной организации «Открытая Россия», считаю должным проговорить три своих неудовольствия.

Во-первых, труд требует продолжения. Если события, случившиеся после 1991 года, еще можно оставить в поле публицистических дискуссий, то развилки времен Сталина, Хрущева, Брежнева, Горбачева необходимо подвергнуть такому же анализу, что и более ранние. Во-вторых, однотысячный тираж сводит научно и общественно значимую книгу к еще одному «эксперименту», оценить который сможет лишь узкий круг специалистов. В-третьих, книга обезображена подзаголовком «анти-учебник». Генезис его легко объясним: авторы хотят отмежеваться от догматизма и казенщины. Оно, конечно, мило, но не по сезону кокетливо. Пора бы перестать интересничать и заговорить с людьми по-людски (как разговор в самой книге и ведется). «Учебник» — книга, по которой учатся. В частности, учатся думать. «Анти-учебник» — изделие, предназначенное для того, чтобы его потребитель как минимум не научился думать, а лучше — не научился бы вообще ничему. Стопроцентный «анти-учебник» создать невозможно (хоть какая-то информация да просочится), но по пути к «идеалу» мы продвинулись уже достаточно далеко. В частности, из ложного опасения показаться отставшими от моды. Авторы «Развилок родной истории» люди не только просвещенные и остроумные, но и смелые. Модничать им не к лицу.

Все три недочета ликвидировать не трудно. Была бы воля. Не только авторская.

15.07.2005.

Ее писал не Томас Манн

Переведена английская биография Чехова

В 1997 году английский историк литературы Дональд Рейфилд выпустил в Лондоне монографию — “Anton Chehov. A Life”. Появлению книги предшествовали годы работы в архивах, прежде всего — тщательное изучение огромного эпистолярия родственников писателя и писем, полученных Чеховым. Ныне капитальный труд Рейфилда стал доступен соотечественникам его героя — издательство Независимая газета выпустило «Жизнь Антона Чехова» в переводе Ольги Макаровой.

В предисловии автор, предварительно заметив, что «любая биография — это вымысел, который тем не менее должен быть увязан с документальными данными», так характеризует смысловой итог своей работы: «хотя теперь его (Чехова — А. Н.) никак не назовешь святым или хозяином своей судьбы, ни гениальности, ни очарования в нем не убавилось». На счет «очарования» вопрос спорный. Далеко не уверен, что все читатели и почитатели писателя Чехова были «очарованы» его личностью до знакомства с книгой Рейфилда. Не уверен и в том, что Чехов как личность более закрыт, чем Толстой или Достоевский. С одной стороны, всякий человек (а не только гений) тайна, а с другой, пресловутая (умиляющая одних и бесящая других) «неопределенность» чеховского письма (двусмысленность оценок персонажей и ситуаций, предоставляющая читателю соблазнительную возможность понимать всякий текст «по-своему») характеризует личность автора не менее выразительно, чем «категоричность» (часто на поверку мнимая) его собратьев по цеху, строящих свои поэтические миры по иным законам.

Рейфилд бесспорно прав, когда, оспаривая ханжество советского официоза, констатирует: ни одно из прежде замалчиваемых, а ныне введенных в оборот документальных свидетельств «не может ни дискредитировать, ни опошлить Чехова». Другое дело, что и обнародование этих свидетельств (само по себе важное — конечно, за купюры в академическом издании писем Чехова и сейчас стыдно!) вовсе не обязательно помогает нам лучше понять писателя.

Да, в книге Рейфилда нет пакостных умолчаний и слащавой подмалевки (как нет, впрочем, и смакования «клубнички»). Да, четко сказано, что детство Чехову выпало отвратительное; что папенька Павел Егорович был человеком весьма неприятным; что отношения с братьями нормам идиллии не соответствовали никогда; что в таганрогской гимназии учили абы как, и мальчик учился соответственно; что мещанское начало в душе Чехова легко уживалось с началом богемным; что по борделям он начал ходить гимназистом и предавался этому роду увеселений, сколько хватало сил; что с женщинами зачастую обходился чудовищно (и многим из них это, похоже, нравилось); что легендарная чеховская деликатность перемежалась жуткими эксцессами равнодушия и эгоизма; что Чехов мог годами длить отношения с людьми, которых в грош не ставил, а мог жестоко мстить обидчикам (реальным или мнимым); что он не хотел организовать свою жизнь помимо семьи (той самой, искорежившей детство-отрочество) и постоянно давал деру из тщательно им же обустраиваемого мелиховского дома; что он всегда был окружен приятелями, собутыльниками, коллегами, прихлебателями и постоянно тяготился гостями, коих сам же и зазывал… Да, устранены купюры и предъявлены новые источники. Все так, только непонятно, почему мы должны в результате узреть «совершенно другого, неизвестного до сих пор Чехова»?

Процитировав текст с задней обложки, я вовсе не хочу упрекнуть издательство в недобросовестной рекламе — зазыв точно соответствует не только читательским ожиданиям (да раскройте же нам, наконец, секрет ускользающего гения!), но и авторской установке. Предъявляя немереные груды разнообразных подробностей (бытовых, медицинских, эротических, финансовых и проч.), Рейфилд все время предполагает читательское удивление. А мне, никогда Чеховым не занимавшемуся и довольно поверхностно представляющему его биографию, не удивительно. Ну, еще одна интрижка, еще одна хворь, еще один немотивированный рывок в сторону, еще одно раздраженное словцо… Поначалу терпимо, чем дальше, тем утомительнее. Количество не желает переходить в качество. Все тот же «закрытый» Чехов, главной чертой которого оказывается способность быть невероятно разным, обманывающим ожидания родных, любовниц, друзей, читателей, критиков и скрупулезных фактографов. «Какой угодно» и «никакой». Ровно тот, с которым сталкивается всякий достаточно внимательный читатель… нет, не эпистолярия (пусть купированного) и мемуаров (как водится, тенденциозных), а чеховских рассказов, повестей и пьес. Сталкивается с неизбежностью. Если, конечно, не заморочен изначально какой-нибудь комфортабельной легендой — хоть о певце сумерек, хоть о безыдейном насмешнике-бумагомараке, хоть об истинном русском интеллигенте, хоть о непримиримом борце с интеллигентской пошлостью, хоть о подвижнике-земце, хоть об образцовом мастере «искусства для искусства», хоть о религиозном праведнике, хоть о воинствующем абсурдисте, хоть о главном предшественнике социалистического реализма…

Во всех этих сказках о Чехове есть доля правды. Иногда большая, иногда меньшая — тут многое зависит от риторических навыков «сказочника» (критика, историка литературы, биографа), от его умения аккуратно прятать «неудобные» для творимой легенды детали, избегая очевидных — а потому дискредитирующих конструкцию — передержек. Рейфилд искренне стремится не утаивать ничего, видимо, надеясь, что «материал» заговорит сам по себе. Увы, «материал» молчит. Вернее, подводит к набору малоутешительных трюизмов: нельзя сводить Чехова к тому-то и тому-то, жизнь Чехова питала его творчество, но оно развивалось по своим законам, Чехов был сложным человеком. Интересно, а Пушкина сводить к чему-нибудь стоит? А жизнь Тургенева в его сочинениях не преломлялась особым образом? А Толстой «простым» был? И еще: а раньше мы всего этого про Чехова не знали?

Биография художника — жанр трудный. Не потому, что художники организованы сложнее, чем все прочие люди. (Мы ясно видим «противоречивость» великого человека по той же причине, что и «противоречивость» своих близких — мы о них знаем гораздо больше, чем о прочем населении земного шара. Поэтому так пошлы и отвратительны спекуляции о «порочности» как условии творчества — на себя бы поглядели!) Биографии художников редко удаются потому, что пишут их, как правило, не писатели, а филологи и прочие искусствоведы. Лучше или хуже владеющие «материалом», но далеко не всегда обладающие творческой интуицией, способностью «додумывать» (если хотите — «придумывать») чужое сознание, обнаруживать его сюжетную логику, сопрягать шокирующие (на деле — естественные) противоречия. В предисловии Рейфилд остроумно замечает: «Жизнь Чехова всего бы лучше описал Томас Манн…» и тут же разъясняет: «…создав роман о непреодолимой пропасти, разделяющей художника и гражданина». Да нет, Томас Манн точно придумал бы что-нибудь поинтереснее. Будем надеяться, что когда-нибудь кто-нибудь эту задачу решит.

20.07.2005.

Хватит браниться!

В самом деле — хватит. Июльские журналы, разумеется, составлены не из сплошных шедевров (без иных материалов, по мне, лучше было бы вовсе обойтись), но стоящих прочтения и последующих раздумий публикаций в них хватает.

«Октябрь» (№ 7) продолжает экспериментировать — номер целиком посвящен «литературе одного города». И город этот — Одесса. В которой, как и следовало ожидать, все есть — поэты, прозаики, эссеисты, историки-краеведы (рекомендую сочинение Андрея Добролюбского «“Одиссея” Иосифа де-Рибаса» и сожалею, что дюк Ришелье и граф Воронцов аналогичных опусов не удостоились), легендарные литературные предки (публикуются юношеские стихи Юрия Олеши и мемуарные эссе Александра Бахраха, славного в основном тем, что был у Бунина литературным секретарем и написал о том воспоминания) и еще более легендарные современники, давно из Одессы отъехавшие и разнесшие дух Молдаванки, Ланжерона и Привоза по разным городам и весям. Кто номер открывает? Правильно, Михаил Жванецкий.

«Новый мир» (№ 7) печатает еще один роман Александра Мелихова, давно (со времен «Изгнания из Эдема», иначе именуемого «Исповедью еврея», 1994) ставшего фирменным автором этого журнала. Называется это пятидесятистраничное сочинение «В долине блаженных». Снабжено оно (романности для) эфемерным подобием сюжета о великой любви, каковая — в силу своего величия — исключает обладание возлюбленной. Философствует Мелихов примерно так же, как философствовал десять лет назад. Печально острит. Оптимистично скорбит. Одиноко противостоит как «мерзкой плоти» бытия, так и всевозможному идеологическому доктринерству. Славит «возвышающие обманы» и ужасается их кровавым следствиям. Любуется собой — нежным, мыслящим тонко и свободно, сочувствующим людям и не способным научить их уму-разуму. Потому как учить нельзя — обязательно в какую-нибудь дурную крайность въедешь. Словом, все знакомо. Тем, кто охоч до дежурных парадоксов и не менее дежурного экзистенциального трепета, непременно придется по душе. Таких охотников у нас сейчас не меньше, чем в начале 1990-х, когда домашний философ Мелихов входил в большую силу.