Солженицын сделал для нас и наших детей очень много. Делает, потому что не только желает людям добра, но и любит их, верит в них. Потому и шлифует вроде бы давно готовое «Красное Колесо». Потому и относится к каждому своему слову, каждой книге, каждому изданию с изумляющей ответственностью. Мелочей нет и быть не может. Надо слышать, как вдохновенно говорил писатель о необходимости шрифтовой игры (мены кеглей, а иногда и гарнитур) при воспроизведении «Красного Колеса». Давно уже отыскав эти графические решения, он убежденно и весело объясняет, как помогают они читателю приблизиться к авторскому миру, уловить тонкие колебания художественных смыслов. Действительно помогают — но дело не только в этом: забота об адресате тут неотделима от чисто творческой радости. Та же искренняя радость художника-победителя, настоящего свободного мастера, слышалась в замечаниях писателя о его неприятии некоторых грамматических правил, об особых отношениях (на самом деле — совсем не своевольных!) с орфографией и пунктуацией. Да, тут было и предупреждение будущим редакторам и корректорам (не правьте, пожалуйста, лишнего!), но преобладало иное — желание показать объективную красоту своих — дорого давшихся, но уже обретенных — творческих решений. С удовольствием Солженицын помянул письмо профессионального артиллериста, что восхитился точностью (ни одной погрешности) в «пушкарских» эпизодах «Красного Колеса» (а их там немало). Тут Наталья Дмитриевна, улыбнувшись, напомнила, что и сам Александр Исаевич — артиллерист, но все же «университант», а письмо пришло от кадрового военного. Законная гордость мастерством, невозможным без дотошности, органично сочетается с самоиронией. Чуть посмеиваясь, Солженицын рассказывал о том, как вникал в астрономические данные, дабы написать одну из лирических сцен «Октября Шестнадцатого»: там поминается луна — и быть ей должно на своем законном месте.

Шел деловой, очень конкретный разговор, но одновременно приоткрывалось то, что за неимением лучшего обычно называют «тайнами творчества». Конечно, никому не дано понять, как же работает любой большой писатель (в том и дело, что тайна есть тайна, а творчества нет без неповторимой личности), но почувствовать какие-то общие принципы, видимо, можно. Солженицын говорит так же свободно и ответственно, как пишет. Он обращается к собеседнику с тем же глубоким и серьезным доверием, что и к читателю. Потому и слушает он удивительно — вспыхнувшая за столом дискуссия о формате томов Собрания писателя безусловно увлекла, но было видно: ему по-настоящему важны соображения гостей (прежде всего, конечно, художника), ему интересны выдвигаемые и опровергаемые резоны. Да ведь так и должно быть: если ты кому-то доверяешь (прежде семь раз отмерив) дело, в котором ты кровно заинтересован, то ты ему действительно доверяешь, что исключает жесткое навязывание своих предпочтений, но предполагает серьезный — без скидок — спрос.

Александр Исаевич почтил издательство «Время» своим доверием. Это великая честь, а не красивый диплом или медальон (которые, впрочем, тоже немало стоят). Теперь это доверие надо оправдывать. Наверно, и издателям было нелегко решиться на обращение к Александру Исаевичу. По многим соображениям — от экономических до психологических. Выпускать итоговое Собрание сочинений классика, человека, чье слово во многом определило судьбу нашей страны и всего мира — это значит взвалить на свои плечи огромную ответственность. Наших коллег ждет изнурительная кропотливая работа. Но и счастье от сознания, что они делают настоящее живое дело, но и радость от сотрудничества с великим человеком. Дай Бог, чтобы всем сотрудникам издательства, которые будут заниматься Собранием, хватило сосредоточенности, профессионализма, азарта, любви к своему делу. Пожелаем им удачи. Ибо удача эта нужна не только тем, на кого лягут редакторские, корректорские, оформительские заботы, не только доверившемуся «Времени» Александру Исаевичу (ясно, что подвести его — серьезный грех), но и всем нам. Русской культуре. России.

6.07.2005.

Откуда пошли Георгиевичи

О романе Олега Зайончковского

Дебют Олега Зайончковского состоялся на традиционной «площадке молодняка» — в № 12 «Октября» (2003), украшенном зазывным слоганом «Новые имена». Дебют этот бездарно проспали все-все-все, включая автора этих строк. (До сих пор стыдно.) Можно сетовать на «обстоятельства места»: когда писателей выводят гуртом и предлагают дивиться их «молодости» (а заодно — широтой редакторских открытий), вычленить достойного автора еще труднее, чем в обычном потоке. Можно кивать на «обстоятельства образа действия»: не худо бы предварить сильную дебютную публикацию сигналящей врезкой кого-нибудь из мэтров. (Но сколько раз эти самые мэтры впаривали нам третий сорт.) Можно печалиться об «обстоятельствах времени»: журнал вышел под самый Новый год, когда у литературных обозревателей крыша едет как по общечеловеческим причинам, так и от ярмарочно-премиально-итоговой колготы. Много что можно, но факт остается фактом: настоящего писателя проворонили вчистую.

Открыть Зайончковского выпало прошлогоднему букеровскому жюри — роман «Сергеев и городок» (М.: «О.Г.И.», 2004) появился в престижном шорт-листе и на прилавках одновременно. Эффект подпортила привычная дурь: бравая команда хроникеров премиально-тусовочного процесса в знакомом игриво-вальяжном стиле (Хлестаков+Городничий) сообщила публике не о книге (разумеется, нечитаной!), но о слесаре шляхетского рода, что живет в Подмосковье, пишет «обыкновенные» рассказы «про жизнь», а в букеровскую шестерку угодил дуриком. (Кто-то уточнял: вознесен лишь для того, чтобы оттеснить преславного Имярека — конспирологию любят не одни политологи.) Правда, явились и другие суждения. Были одобрительные. В частности, писателя сравнивали с Шукшиным и Довлатовым, на каждого из коих Зайончковский похож примерно так же, как они друг на друга или, скажем, на Тургенева — похож тем, что писать умеет. Были и злобные. Интересные не банальным враньем (неумением читать), но зримым азартом: на «пустышку» так не реагируют. В результате Букера Зайончковский не стяжал, но из тени вышел. И не зря. «Октябрь» открыл 2005-й год его отличной повестью «Люда» (о ней см. «Время новостей» от 25 января), «Сергеев и городок» попал в шорт-лист «Национального бестселлера» (хоть шерсти клок), а в аккурат к букеровскому длинному списку «О.Г.И.» выпустило роман «Петрович». Знакомый и незнакомый.

Именно фрагменты «Петровича» были тиснуты «Октябрем» полтора года назад. Но дело не в количественном приращении текста, а в его качественном изменении. Как и «Сергеев и городок», «Петрович» — роман-пунктир, каждая глава которого хороша сама по себе, но целое неизмеримо больше частей. В «Сергееве…» тонкая и крепкая вязь вроде бы разрозненных мотивов, эпизодов, персонажей улавливалась не сразу и не всеми (как и смысловая многоплановость «прозрачного» повествования) — в «Петровиче» она отчетливее, ибо укоренена в мощной традиции. Именно так, пунктирно и поэтически, с читательским праздником в каждом отдельном эпизоде и откровением финала, когда мозаика оборачивается монолитом, построены «Детство» Толстого и «Детские годы Багрова-внука» Аксакова, «Детство» Горького, «Детство Никиты» А. Н. Толстого, «Детство Люверс» Пастернака… Это и называется «память жанра».

Петрович — мальчик (совсем малец в первой части, выпускник первого класса — во второй, отрок — в третьей, провалившийся абитуриент — в четвертой). У него есть имя, но герой относится к нему настороженно. По именам зовутся взрослые: дед (Генрих), бабушка (Ирина), мама (Катя), отец (Петя). Имя Петровича мы узнаем в зачине второй части, когда он покидает царство счастливых снов — буквально (утреннее пробуждение) и «метафизически». Постылым школьным языком (а ведь лето, каникулы!) мальчик пытается описать вдруг накренившуюся домашнюю реальность. Ту, что в первой части была счастливой и незыблемой. Не выдержал детсадовских измывательств — забрали из ада («Не утерпел»). Не получил вымечтанный подарок — обрел лучший («У железной дороги»). Испугался, когда мама задержалась в магазине — ложная тревога («Бросили?»). Испытал удар судьбы (приглянувшаяся девочка «кинула» сомнительного вздыхателя из чужого двора) — почувствовал, что девочку любит и что любовь эта навсегда («Грабли для Петровича»). На эти грабли он будет наступать и во второй части («Штаб»), и в третьей («Годы чудесные» — с дракой за любимою), а в четвертой, когда неприкаянный Петрович будет маяться в чужой Москве, Вероника приедет к нему — чтобы больше не расставаться никогда (вечная любовь с первого взгляда — скрытая главная тема «Сергеева и городка»). Но для того, чтобы обрести Веронику и выстроить свой дом, нужно прежде спасти дом отчий. Об этом — вторая часть.

«Задано, скажем: “из трубы вытекает вода”. А если труба засорилась — что делать? Что делать, если Генрих не умеет починить трубу, а Петя ушел из семьи? Или: “мама мыла раму”. А если ей не до рамы? Она приходит с работы, ложится и плачет… Или самое смешное: “Гоша кушал кашу”. Да он в жизни не стал бы кушать никакую кашу, особенно рисовую! Кому знать, как не ему, ведь Гоша — это он самый и есть, Георгий Петрович». Придется «кушать кашу». Придется быть Гошей — зваться по имени, как взрослые. Придется искать отца. На чудесной — если б не неотвязная мысль о пропавшем Пете — «Рыбалке», куда Петровича взял фронтовой друг Генриха, в сосредоточенном одиночестве, в тот удивительный день, что прошел с «заместителем» отца (водителем КрАЗа, которому понравился рассудительный мальчик), а закончился единственно нужной встречей. Мальчик увидел Петю из кабины, умолил дядю Толю остановить грузовик («А я-то хотел тебя усыновить…»), добежал до лавочки. «— Здравствуй. — Голос Петровича внезапно сел… — Приве-ет… — пробормотал он, и очки не скрыли его изумления. — Ты что здесь делаешь? — Я?.. Я гуляю. А Ты? Петя ответил не сразу: — Я тоже… — Что будем делать? — спросил Петя. Петрович пожал плечами: — Не знаю… Давай куда-нибудь пойдем. — И куда же ты предлагаешь? — Петя грустно усмехнулся. — Я предлагаю… — Петрович наконец отважился дотронуться до его руки, — я предлагаю — домой».

В конце главы (и всей «сиротской» части) стоит не многоточие — точка. Петя и Петрович пошли домой. Конечно, не мальчик вернул мир на круги своя. Но он этого хотел и сделал для того все, что мог. Потому что он — Петрович. Сын Петра и Кати. Внук Ирины и Генриха. Продолжение Генрихова рода — «фантастических» людей из «бывшей» жизни, чьи фотографии хранятся в фамильных альбомах, чьи невероятные истории всплывают в той же главе, где немыслящего себя без работы деда ссылают на пенсию («Генрих»).

Дом и семья — это крепость. Крепость не может отложиться от мира (если не в детский (с)ад, то в школу, институт, контору ходить придется), крепость не защищена от вражеских набегов — реальных и символических. Начальные фразы романа открывают и его последний абзац: «О, сколько врагов себе нажил старый глупый СССР этой ежеутренней трансляцией гимна. Сколько теплых голых тел, сплетенных в собственных нежнейших союзах, содрогались в постелях при первых его раскатах…» Но! Однажды гимн оказался бессилен и против своей воли правдив — он возвестил московской тете Тане о «союзе нерушимом» ее беспутного племянника и неведомой девицы («если вы полагаете, что я положу вас спать вместе, то вы ошибаетесь»). Они обманули славную тетушку и бесславный Союз. Они всю ночь решали только один вопрос, отлично зная ответ («— Ты меня любишь? — Да»). И потому, когда гимн заявил о себе, было поздно. «…Петрович с Вероникой спали сегодня так крепко, что ничего не слышали. Они спали и спали, покуда не взрезался горизонт за московскими домами и, лопнув, не залил небо и окна свежим золотым соком». Ровно ли через девять месяцев или несколько позже прирос наш мир Георгиевичем или Георгиевной, совершенно не важно. Важно, что это произошло. Наверняка. Хотя в «Петровиче» о том ничего не сказано.

8.07.2005.

Через альтернативы к смыслам

Написан настоящий учебник по русской истории

Книг по истории выходит очень много. Даже оставив в стороне переиздания классических (или безосновательно претендующих на «классичность») трудов и переводы работ чужеземных исследователей (иногда — глубоких, иногда — тенденциозных до скуловорота, а иногда — интересных лишь тем, что сочинены далеко от России), читатель сталкивается с изумляющим обилием разнородной продукции. При этом отличить специальную работу (для адекватного восприятия которой потребна немалая квалификация) от книги популярной (это не оценка, а характеристика жанра) или исторической фантазии (порой нагло безответственной, играющей на читательском невежестве, а порой — стимулирующей мысль) крайне трудно. Аннотации сообщают, что чуть не каждая новая книга вершит переворот в науке, открывает великие секреты (часто уточняется: прежде злокозненно скрываемые от народа) и превращает потенциального покупателя в носителя абсолютного знания. На поверку зачастую оказывается, что «переворот» либо фиктивен, либо касается деталей (увы, и весьма ценные научные работы могут маскироваться под развлекуху — руководствуясь самыми что ни на есть благими намерениями), секреты проходят по ведомству Полишинеля, а «новое» знание отзывается головной болью и недоверием ко всем вообще книгам по истории: сколько можно нас дурить!

Реакция закономерная — и, в свою очередь, рождающая печаль. Дело в том, что качественных исторических книг (логичных, аргументированных, конструктивно осмысливающих новый материал или давно обронзовевшие в легендах факты) совсем немало. Особенно по частным вопросам, что волнуют скорее профессионалов и знатоков, чем в принципе охочего до истории читателя или старшеклассника с гуманитарной ориентацией. Оно и понятно: сегодня, как правило, серьезные исследователи «свои» — конкретные — научные задачи любят, а обобщающие построения — нет. Страх пустозвонства заставляет уступать площадку персонажам иной стати — от бойких фантастов до остервенелых доктринеров. В нашем контексте появление насыщенной фактами, концептуальной и живо написанной книги, первая глава которой посвящена началу русской государственности («призванию варягов»), а последняя — сталинской «модернизации» конца 1920-х годов, кажется чем-то «чудообразным». Между тем именно такую книгу — «Развилки родной истории» (М.: «Престиж», 2005) — рискнули выдать в свет И. В. Карацуба, И. В. Курукин и Н. П. Соколов. Существенно, что специалисты по разным периодам российской истории отвечают за работу солидарно — вероятно, каждый из соавторов первоначально распахивал свой участок, но в результате мы получили не «собранье пестрых глав» (потому и авторство глав не указано), а цельное сочинение. Книга организована единой мыслью и выдержана в едином стиле (отнюдь не монотонном — тут, как в хорошей лекции, естественно уживаются научная строгость и повествовательная свобода, допускающая и красивые аналогии, и «сюжетное» строение отдельных эпизодов, и шутки, в которых хватает горькой правды), а потому и заставляет увидеть в ее предмете — российской истории — смысловое единство, отнюдь не сводимое к вечному наступанию на одни и те же грабли.