Книгу «Народ и место. Русский еврей и Израиль» (М.: «Параллели») Юлий Зусманович Крелин подарил мне на похоронах Евгении Александровны. Вручая, сказал: «Уж совсем не для рецензии». Понимаю: как можно рецензировать движение ищущей мысли, попытку на ходу разобраться с напряженными противочувствиями? Книгу составили дневниковые записи, которые автор вел, посещая Израиль в 1991–95 годах. В Израиле живут дети Крелина, сам он — в Москве. Стало быть, очередной «еврейский спор»? Вроде бы так, но суть его вовсе не в том, где или во имя чего жить (Крелин внимательно всматривается в бытие Израиля, сторонится однозначных приговоров, а любую идеологическую доктрину держит в крепком подозрении) — суть в том, как жить и как относиться к жизни.

Потому и перемежаются путевые впечатления экскурсами в семейное прошлое, воспоминаниями о друзьях, историческими и философскими отступлениями неизбежными для доктора (хирурга) Крелина раздумьями о том, как нужно и можно врачевать… Дело здесь не в той или иной «мысли», что может показаться близкой или чужой (автор сам не раз себя одергивает — то за «субъективность», то за претензии на «объективизм») — дело в строе души и жизни пишущего, в его человеческой сути, в его жажде любви и умении быть благодарным. Тянет не рецензировать, а цитировать.

«К сожалению, любовь — редкий дар, ее мало в мире. Бог не бессмысленно щедр. Как и вера, любовь не дарится свыше, она падает благодатью, если ты живешь соответственно». Возвращаясь домой в 1991 году, автор (по случайному поводу) «самодовольно задумался о своих удачах и везениях за прожитую жизнь». И решил, что везло ему всегда и во всем. В медицине и в литературе. Даже с женитьбами, коих было три. («Все мои жены хороши и прекрасны… Я хуже. Просто жизнь так сложилась».) Конечно, в этой шутке есть доля шутки. Но главное-то — правда. И опять (как в случаях Рабиновича и Кацевой) очень просто представить себе «негатив» крелинской жизни: не давали, не пускали, мешали, гнобили, теперь вот дети решили жить по-своему… Одно слово — «еврейское счастье» в общепринятом смысле.

Но авторы трех книг (все евреи) написали о другом — просто о счастье. И в который раз оглядываясь на старших, ушедших и, слава Богу, здравствующих и работающих, задаешься треклятыми вопросами. А мы в силах осознать свое беспримерное везение? оценить то, чем щедро одарили нас родные, учителя, друзья, коллеги? сберечь идеалы? выстроить жизнь по законам любви, труда, доверия и ответственности? быть счастливыми?

28.06.2005.

Сокращенные штаты

Названы соискатели «романной» премии

Начало нового премиального цикла «Букер — Открытая Россия» рискует запомниться больше, чем ее грядущий финал. Жюри, возглавляемое Василием Аксеновым (критики Алла Марченко и Евгений Ермолин, Ярославль; писатель Николай Кононов, СПб.; руководитель оркестра «Виртуозы Москвы» Владимир Спиваков), за дело взялось лихо. На соискание премии было выдвинуто около 60 сочинений; в длинный список вошло лишь 22 романа 21 автора (красноярец Роман Солнцев представлен двумя текстами). Причем, по словам Аксенова, руководствовались судьи критериями не только формальными (срок публикации, жанр), но и собственно эстетическими: состязаться ныне дозволено лишь романам, чьи авторы решают «художественную задачу», а не «коммерческой» продукции, изготовители которой мнят себя писателями.

В отличие от арбитров, я не знаю, по каким признакам можно отделить «высокую словесность» от прочей; такая сортировка — дело весьма субъективное. Никто не требует, чтобы эксперты отказывались от своих вкусов и принципов, когда речь идет о формировании шестерки соискателей и определении лауреата, но начинать премиальный сюжет с отсечения трех с лишком десятков писателей — это перебор. Как ни относись к оставшимся за бортом авторам, обижать их совершенно не за что. А обиды будут. Писатели, конечно же, знали, что их романы на премию выдвинуты — теперь почтенное жюри им заявляет: вы никто и звать вас никак. Тут и встает вопрос: а так ли безукоризненны 22 допущенных к состязанию романиста? Ясно, что нет. И это усугубляет обиду. Трудно удержаться от мыслей о вкусовщине, а то и групповщине. К примеру, из трех разных источников я знаю, что номинирован был роман Марины Палей «Клеменс» («Нева», 2005, № 3–4). Относясь к этой работе, мягко говоря, сдержанно, должен заметить: упрекнуть его можно в чем угодно, но не в отсутствии «художественной задачи» или установке на коммерцию. Кстати уж, разве «коммерческий» прицел не ощутим в оставленных на дистанции «Эвакуаторе» Дмитрия Быкова (М.: «Вагриус») или «Священной книге оборотня» Виктора Пелевина (М.; «Эксмо»)? Или буквально в любом романе горячо мной любимого председателя жюри?

Сокращение штатов проводится с благой целью: иные издатели номинируют своих авторов не в расчете на успех, а только для того, чтобы как-то их высветить. Услужливый дурак опаснее врага, но на глупость не стоит отвечать грубостью. Если принципы не позволяют скромно отпиарить всех соискателей, то есть другой выход — не оглашать длинного списка вовсе. Разумеется, проинформировав о том издателей загодя: тогда (понадеемся) будет меньше и дурацких номинаций, и обид, увы, вполне обоснованных.

Если с писателями жюри обошлось без лишних сантиментов, то одного из своих членов ублажило по полной программе. На пресс-конференции было объявлено, что маэстро Спиваков приступит к исполнению судейских обязанностей «на стадии шорт-листа». Не вполне понятно, снизойдет он до прочтения 22 романов (то есть будет участвовать в формировании шестерки) или соблаговолит оценить только главных претендентов. Хрен редьки не слаще. Традиция включать в жюри «представителя культурной общественности» имеет смысл (и немалый!), но при одном условии: оный «представитель» любит читать и не воспринимает судейство как обузу. (Или хотя бы такую позицию имитирует.) В противном случае та же традиция работает на понижение статуса литературы. История наших премий, к сожалению, знает немало примеров демонстрации барского пренебрежения словесностью со стороны «судей-артистов», но и в их череде не затеряется реплика сверхзанятого маэстро, поблагодарившего коллег по жюри за заботу и посетовавшего, что в голове и так полно мусора. И Вам спасибо, Владимир Теодорович!

После усушки-утруски список неожиданностями не блещет и богатой интриги не сулит. Забавно, что девять конкурсантов (чуть меньше половины) уже попадали в букеровские шорт-листы. Это Леонид Гиршович («“Вий”, вокальный цикл Шуберта на слова Гоголя» — М.: «Текст»), Олег Ермаков («Холст» — «Новый мир», 2005, № 3–4), Олег Зайончковский («Петрович» — М.: «О.Г.И»), Михаил Левитин («Брат и благодетель» — М.: «Текст»; вообще-то романы Зайончковского и Левитина прежде публиковались «Октябрем», но тогда на Букера не выдвигались — такой, по-моему, странный кульбит правилами дозволен), Анатолий Найман («Каблуков» — «Октябрь», 2004, № 8–9; книгу недавно выпустил «Вагриус»), Сергей Носов («Грачи улетели» — СПб.: «Лимбус-пресс»), Алексей Слаповский («Они» — М.: «Эксмо»; автор в шестерки попадал уже четыре раза), Елена Чижова («Преступница» — «Звезда», 2005, № 1–2), Михаил Шишкин («Венерин волос» — «Знамя», 2005, № 4–6; в 2000 году Шишкин стал лауреатом). Роли темных лошадок исполняют Евгений Кузнецов («Быт Бога» — «Рыбинское подворье») и Владимир Шпаков («Игры на поле Ватерлоо» — «Нева», 2004, № 12). Прочие писатели неплохо известны: кроме названных выше, это Владимир Алейников («Пир» — «Знамя», 2005, № 3), Светлана Васильева («Превосходные люди» — М.: «Грейта»), Андрей Волос («Аниматор» — «Октябрь», 2004, № 12, 2005, № 1), Денис Гуцко («Без пути-следа» — «Дружба народов», 2004, № 11–12), Борис Евсеев («Романчик» — «Октябрь», 2005, № 2), Мария Рыбакова («Братство проигравших» — М.: «Время»), Мариам Юзефовская («Бэса ме мучо» — «Континент», 2004, № 3). Ряд соискателей подробно характеризовался в нашей газете.

Гадать о выборе судей неохота. Прежде всего потому, что сам я не могу составить из предложенного материала пристойную (хотя бы с моей точки зрения) шестерку. Право слово, обошелся бы тройкой (букеровская конституция позволяет): Алейников (ежу понятно, что «Пир» никакой не роман, но уж больно красиво эта поэма спета), Зайончковский, Слаповский. Не стану спорить с поощрением молодого (но уж очень неровного) Гуцко. Как должное приму введение в шорт-лист Наймана (в чем уверен процентов на 90, хотя мне «Каблуков» кажется одновременно самой амбициозной и самой слабой вещью блестящего писателя-интеллектуала)… Ну а снова заводить шарманку про Пелевина с Быковым и Шишкиным — увольте. Говорено-переговорено. Но допускаю, что в октябре опять придется. Доживем — увидим. Хотя интереснее мне было бы посмотреть на список «отверженных».

29.06.2005.

Великая честь

Александр Солженицын заключил договор с издательством «Время»

Тридцатитомное Собрание сочинений Александра Солженицына будет выпускать в свет издательство «Время» — договор об этом в доме Солженицына в Троице-Лыково подписали автор «Архипелага…» и директор издательства Алла Гладкова. Хотя состав, особенности, задачи будущего Собрания и примерные сроки его воплощения, разумеется, были тщательно обсуждены загодя, в начале встречи с представителями издательства (генеральный директор Борис Пастернак, главный художник Валерий Калныньш) писатель счел необходимым сказать о том, какое большое значение он придает предстоящей нелегкой работе.

Собрание мыслится итоговым, то есть превышающим прежнее (выстроенное и выдышанное женой писателя Натальей Солженицыной еще в годы изгнания, в Вермонте, и тогда же небольшим тиражом выпущенное в «ИМКА-Пресс») и максимально (сколько это ныне возможно) полным. Наряду со всемирно известными произведениями — рассказами и «крохотками», повестями (Солженицын настороженно относится к термину «роман») «В круге первом» и «Раковый корпус», «Архипелагом ГУЛАГ» и десятитомным «повествованьем в отмеренных сроках» «Красное Колесо» — в собрание войдут пьесы и киносценарии, «очерки литературной жизни» (прославленная, но сейчас отечественному читателю не слишком доступная книга «Бодался теленок с дубом» и пока известные лишь по публикациям «Нового мира» мемуары «Угодило зернышко промеж двух жерновов»), никогда прежде не публиковавшийся «дневник-спутник» «Красного Колеса» («Р-17»; это целый том), публицистика (на сегодня ее наиболее представительный свод составляют три тома, но с новейшими работами их станет четыре), исследование «Двести лет вместе», два тома этюдов из «Литературной коллекции», что последние годы время от времени Солженицын печатает в «Новом мире»…

Автор и издательство решили, что первым должно увидеть свет заветное солженицынское повествованье — «Красное Колесо» (2006–2007). Такой — внешне неожиданный — выбор обусловлен тремя причинами. Во-первых, «Красное Колесо» знакомо русскому читателю гораздо меньше, чем все прочие художественные создания Солженицына. Печатавшиеся в 1990–91 годах огромными тиражами в разных журналах его «узлы» по многим причинам не были освоены обществом. Сказалось тут и общее лихорадочное напряжение того времени, и гул тогдашних идеологических баталий (в том числе, яростных нападок на «позднего» Солженицына, азартного до истерики желания разделить его творчество на две части — «хорошую» и «дурную»), и практические сложности — смысловой (исторический, философский) да и просто «физический» объем «Красного Колеса» противится «разбивочному», журнальному чтению. Полностью же в Отечестве «повествованье в отмеренных сроках» было выпущено лишь один раз — ныне этот воениздатовский десятитомник середины 1990-х затруднительно найти даже у московских букинистов.

Во-вторых, именно сейчас в «Красное Колесо» вносятся завершающие штрихи. Книгу о революции (и ее глубинной связи с Первой мировой войной) Солженицын задумал совсем молодым человеком, еще не изведав ни фронта, ни лагеря. Конечно, это была иная книга, но замысел свой (постоянно прирастающий новыми смыслами, мужающий вместе с писателем) будущий автор «Красного Колеса» пронес сквозь войну, тюрьму, ГУЛАГ, годы подпольного писательства и годы великой славы. Лишь исполнив свой долг перед безвинно сгинувшими — написав «Архипелаг…» — он обратился к истории разломного, смутного времени. И работал над «Красным Колесом» (первоначально повествованье предполагалось еще более объемным, охватывающим всю гражданскую войну) более двадцати лет. Узел, ставший последним, — «Апрель Семнадцатого» (за ним следует конспект исторической части грезившихся прежде книг — «На обрыве повествованья») — был завершен накануне возвращения Солженицына в Россию. Затем на десять лет работа была отложена — сейчас писатель к ней вернулся. Он решил, что повествованье (особенно третий и четвертый узлы — «Март…» и «Апрель Семнадцатого») должно немного сжать, освободить от «лишних» частных деталей. По словам писателя, сокращения составят пять или чуть больше процентов от всего огромного корпуса. Сейчас правка дошла до последней части «Марта…» — читать же мы будем окончательную редакцию.

В-третьих, и это, пожалуй, всего важнее — «Красное Колесо» было жизненно важной книгой в те годы исторического перелома, когда изрядная часть нашей публики великий труд Солженицына не заметила. Но опыт солженицынского постижения истории, ее непостижимой (но постигаемой!) сложности, ее сопричастности высшему не менее важен и сейчас, когда мы вновь начинаем ощущать трагическую непредсказуемость будущего.

Хочется верить, что «Красное Колесо» будет теперь прочитано — и прочитано ответственно. То же, впрочем, касается и других книг Солженицына. Прекрасно, что «Один день Ивана Денисовича» входит в школьную программу, а «В круге первом» и «Архипелаг ГУЛАГ» можно купить в магазине (к сожалению, далеко не в каждом городе и, тем более, селе) или взять в библиотеке. Но доступность есть условие необходимое, но недостаточное для уразумения большой художественной мысли Солженицына — мысли о человеке, его свободе и его ответственности, мысли о Боге и мире, мысли о таинственной сути истории. Для этого нужно встречное духовное движение — сердечный и умственный труд читателей.