Такое вот изобилие. И Чечня тебе, и экзистенциальное одиночество, и мистика в умеренной дозировке, и поддавон — в неумеренной. Направо пойдешь — «реализм» найдешь, налево пойдешь — «модернизм» обретешь. Не слишком, впрочем, при всем тематическом разнообразии эти «измы» различаются. Как и авторы — в большинстве своем вполне квалифицированные.
Ох, чуть не забыл — в «Знамени» (№ 4) второй год привечаемая этим журналом Наталья Рубанова предъявляет публике «Патологию короткого рассказа». Если из майско-апрельских журнальных достижений составить антологию, то рубановский заголовок вполне мог бы на ее титуле потеснить не менее красивый и правдивый девиз «Когда классики отдыхают…» Короткий патологический рассказ — наше все. Во-первых, автор не перенапрягается; во-вторых, редакция может явить истинный демократизм. В «Октябре» так и пишут: «Романа вы здесь не найдете! Не будет долгого бега краем моря, игры в четыре руки — и не придет каменный гость Главного сочинителя, чтобы перетянуть одеяло на себя». А что писатели сливаются (как и во всех «новых» антологиях) в аморфное пятно, что читатель перестает их различать, что настоящего рассказчика (как и поэта) крайне трудно оценить по одному тексту (или по подборке из трех мини-текстов), так это дело десятое. Пусть цветут сто цветов, а там трава не расти. Лишь бы «каменный гость» не пришел — видимо, поэтому довольно длинный (под семьдесят страниц), снабженный каким-никаким сюжетом, «проблемным» молодым героем и картинками журналистско-богемно-политиканских безобразий опус Шаргунова именуется «рассказом» (мол, идите прочь с вашим Букером).
Ладно. Изобилие так изобилие. Что Прилепин — писатель талантливый, понять все-таки можно. Как можно вычленить из журнальной солянки работы, условно говоря, старших — повесть Александра Титова «Никиша» («Новый мир», № 5 — на мой взгляд, все же история о дожившем до наших дней дезертире уступает прежним рассказам Титова о той же глухой деревеньке и ее обитателях), «Только Остров» Николая Климонтовича («Октябрь», № 4; повесть о светло-печальной жизни и довременном уходе тихого интеллигента, конечно, не без вторичности, но трогает — и в память ложится), подборка «пристальных» рассказов Евгения Шкловского «Аквариум» («Знамя», № 5; по-моему, лучшая проза этой весны)…
М-да, приходится все же сказать «во-вторых». Похоже, я безнадежно впадаю в «поколенческий шовинизм». От чего ни малейшей радости не испытываю. Остается одно — перечитывать Тютчева: Когда дряхлеющие силы / Нам начинают изменять / И мы должны, как старожилы, / Пришельцам новым место дать, — / Спаси тогда нас, добрый гений, / От малодушных укоризн, / От клеветы, от озлоблений / На изменяющую жизнь… И так далее, вплоть до неотменимого: И старческой любви позорней / Сварливый старческий задор.
Что же до визита «каменного гостя» («Главного сочинителя»), то ждать осталось недолго. Июньский номер «Знамени» с окончанием романа Михаила Шишкина «Венерин волос» уже вышел. «Холст» Олега Ермакова («Новый мир», № 3–4) я замотал — здесь придется «соответствовать».
7.06.2005.
Неколебимое великолепие брендов
Впервые вручаемые по новым правилам (о них см. «Время новостей» от 22 июня 2004), Государственные премии по литературе и искусству за 2004 обрели законных владельцев. Премий по пять миллионов рублей, как и было обещано, три. Две из них достались прекрасным дамам — поэту Белле Ахмадулиной и певице Анне Нетребко, третью разделили соавторы, архитекторы-реставраторы Нинель Кузьмина и Леонид Красноречьев.
Никаких сомнений сами по себе имена новых лауреатов не вызывают. Белла Ахмадулина, награжденная за «продолжение и развитие высоких традиций отечественной поэзии», действительно, давно почитается живым классиком. Свидетельством чему были Государственная премия (еще СССР; 1989) и премия Президента РФ (1998), не говоря о наградах «негосударственных» — «Триумфе» и Пушкинской премии фонда Альфреда Тепфера (обе — 1994). Публикуется Ахмадулина не то, чтобы сверхинтенсивно, но постоянно (см. ее подборку «Посвящения» в январском «Знамени» 2004 года), резких сломов или прорывов в поэтическом стиле не наблюдается, но именно за неизменную плавную лебединую стать ее стихи и любят многочисленные ценители изящной словесности.
Взращенная Мариинским театром и маэстро Валерием Гергиевым, Анна Нетребко удостоена награды за «талантливое воплощение на оперной сцене образов русской и мировой классики, прославляющее великие традиции отечественной вокальной школы». Нетребко считается одной из самых интригующих и актуальных мировых оперных звезд нового поколения. Она работает на многих престижных сценах — от La Scala до «Метрополитен-опера» с самыми впечатляющими партнерами. Являясь эффектным послом нашей культуры на Западе (безупречное мастерство, высокий стиль и демократический имидж трогательной красавицы и всеобщей любимицы), певица не устает радовать и соотечественников. Достаточно напомнить, что ее неповторимый голос звучал на последнем Пасхальном фестивале, немало оживляя это тяжеловатое мероприятие, и что на питерском фестивале «Звезды белых ночей» ей предстоит исполнить партию Джильды в новой — конечно же, гергиевской — версии «Риголетто».
Нинель Кузьмина и Леонид Красноречьев (лауреат Государственной премии РФ, 1996) отмечены за «выдающийся вклад в сохранение мирового культурного наследия, в частности, за возрождение уникального памятника отечественной архитектуры XIV века — церкви Успения на Волотовом поле под Великим Новгородом» (церковь была разрушена в пору Великой Отечественной войны).
В мотивировках трех награждений видны сходные принципы: приверженность традициям, профессиональное мастерство, «конвертируемость». (Поэзия Ахмадулиной известна на Западе, конечно, меньше, чем вокал Нетребко или отреставрированный памятник «мирового культурного наследия», но тоже давно и прочно.) «Женский» акцент придает новорожденным премиям толику «незапланированной» элегантности. Охвачены все основные художественные сферы — словесность, театрально-музыкальные искусства (опера здесь «отвечает» и за драму, балет, концертные программы), искусства «пространственные» (архитекторы-реставраторы представительствуют за живопись, графику, дизайн). Знаково обойден только «проблемный» кинематограф. Что, надо полагать, будет поправлено через год — при трех премиях ротация видов искусства столь же неизбежна, как «брендовость» лауреатов. Что ж, закономерно прославленных, широко известных в стране и мире, неоднократно награжденных «другими» (включая «старо-государственные») премиями актеров, музыкантов, художников, писателей, кинематографистов, укротителей и прочих мастеров искусств у нас предостаточно. А поддержки художников, занятых — независимо от возраста и статуса — поисками нового слова, от дореформенной Государыни никто не видел и от реформированной не ждал.
7.06.2005.
…И судьбы русской интеллигенции
Михаил Шишкин опубликовал новый роман
Если коллекция наших премий пополнится еще одной — «Литературный шармер», — ее первым лауреатом должен стать Михаил Шишкин. Он умеет нравиться — причем весьма несхожим и мало в чем другом согласным экспертам. Сразу после публикации первого шишкинского рассказа (1993) прозвучала многократно затем повторенная сентенция, к каковой и сводится репутация этого прозаика: Как же хорошо он пишет!.. Коллективное ах! вполне соответствовало рассказу, который назывался «Урок каллиграфии» и строился на то ли многосмысленной, то ли вовсе бессмысленной, но уж точно приятной, мягкой, не раздражающей стилизаторской игре с русской классикой (в русскую классику). Как же хорошо он пишет! — говорили, когда Шишкин, развивая успех, в том же году (и в том же журнале «Знамя») напечатал роман «Всех ожидает одна ночь» — милую и печальную историю о том, как скверно живется на Руси «маленькому человеку», которого свирепая имперская история властно и безоговорочно принуждает стать мерзавцем. То есть не мерзавцем — как можно-с! — мучеником. Все ведь было (есть и будет) сложнее. Гораздо сложнее, чем утверждают одержимые идеологи, закрывающие глаза на перманентный кошмар земного (особенно — российского) бытия и демагогически требующие от обычного, теплого, нежного и ранимого, приватного человечка следования каким-то — конечно же, жестоким и лживым — «принципам». Какие принципы, когда всех ожидает одна ночь! Да и день, если подумать, у всех всегда один. Тот еще. Меняются только декорации. Правда, любоваться их переменами — свободным плаваньем сочинителя от пролива Марлинского до бухты Ремизова — весьма приятно.
Ласкающий, изобилующий вкусными словечками, чуть ироничный, не скрывающий своей игровой вторичности слог неотделим от столь же ласковой, ободряюще безнадежной, улыбчивой (но с непременной слезинкой) снисходительности к персонажам и читателям. Как же хорошо он пишет рано или поздно должно было превратиться в Как же тонко он мыслит. Метаморфоза эта стала явью после романа «Взятие Измаила» (1999), за который автор удостоился Букеровской премии. Ну да, Шишкин стал писать еще лучше — расширил цитатный арсенал (и XVIII век в дело пошел, и допетровская книжность), понял, что «мягкий» тон особенно трогает в сочетании с «грубой» (натуралистичной) фактурой, научился делать значимые умолчания и более-менее хитро запутывать простенький сюжет, показал, что с композиционными кульбитами, лейтмотивной техникой и потоком сознания управляется на уровне мировых стандартов. Ну да, Шишкин стал мыслить еще тоньше — история оказалась совсем уж свирепой, а призрачный страдалец-герой (распыленный на персонажей из разных временных пластов и мягко, но настойчиво отождествляемый с жизненным «я» писателя) совсем уж трогательным и безвинным. К тому же роман был не только «сложным» (сообщавшим о своей «сложности» каждой фразой), но и весьма корпулентным. Нравы у нас строгие — романы, вылезающие за десять листов, мыслятся уделом либо Василия Аксенова, либо безнадежных графоманов, либо неведомых гениев. Поскольку счесть «Взятие Измаила» графоманским опусом так же сложно, как и мистификацией Аксенова, вывод напрашивался сам собой. Оставалось только решить, роль какого из «мастеров современной прозы» будет исполнять Шишкин на отечественных подмостках — Томаса Манна, Джеймса Джойса, Уильяма Фолкнера, Хорхе Луиса Борхеса, Владимира Набокова (в англоязычной ипостаси), Умберто Эко или всех сразу?
Новый роман Шишкина — «Венерин волос» («Знамя», № 4–6) — склоняет чашу весов к последней версии. Шишкин ухитряется (совершенно бесхитростно!) заменить всех (и кучу современников в придачу). Он философичен, мифологичен, поэтичен, авангарден и традиционен разом. Где надо — витальный, где надо — брутальный, всегда глобальный и сентиментальный, он может шокировать натуралистическими картинками лагерных, военных, криминальных или бытовых ужасов, не уставая при этом игриво охорашиваться в каждом «кровоточащем» эпизоде. Он своевременно меняет пластинки: вот вам Чечня, вот пересказ Ксенофонтовой «Киропедии», вот дневник красавицы-певицы Изабеллы Юрьевой, вот детские воспоминания автора, вот неутолимые страдания оставленного женой авторского двойника (эмигранта из России, что в Швейцарии служит переводчиком на беседах с беженцами, чающими спастись от звероватой отчизны в этом фальшивом раю, а затем в Риме, аки новый Гоголь, пишет поэму, в коей должна явиться вся Русь), а вот и история Дафниса и Хлои в тунгусских интерьерах (сибирская архаика в большой цене — ср. прошлогодний роман Людмилы Петрушевской «Номер один…»). И всюду страсти роковые. И «те» стоят «этих». И всех ожидает одна ночь, но любовь трепетно пробивается Венериным волосом сквозь завалы нечистот, скотобоен, измен, комплексов, родовых проклятий и родовых травм… То флейта слышится, то, будто, фортепьяно.
Незаурядный имитаторский дар Шишкина (куда Владимиру Сорокину!) очаровательно приправлен его детской наивностью. Он изобретает велосипеды с таким упоением, что и читатель готов принять их за какие-нибудь межгалактические «тирьямпампаны». Он преисполнен такой любви к себе — нежному и удивительному — и такой радостью от красиво подобранных (и не менее красиво рассыпанных по разным фрагментам текста) словечек, что и читатель проникается теми же чувствами. Он так верит в свой «интеллектуализм», что никому в голову не придет в оном усомниться. Приятно ведь осознать себя «умным», угадав, как складывается из тысячи кусочков в меру замысловатый паззл. На котором, как на глазуновских шедеврах, есть место и Первой мировой, и коррумпированным ментам, и обрюзгшим училкам, и лагерным «петухам», и прекрасному далеку, и новому Гоголю, временами сильно смахивающему на того любителя изъясняться пятистопными ямбами, что никак не мог оставить в покое бывшую жену и судьбы русской интеллигенции.
10.06.2005.
Памяти Евгении Кацевой
На восемьдесят шестом году скончалась Евгения Александровна Кацева — выдающийся критик, переводчик, популяризатор германоязычной словесности.
Евгения Александровна закончила Ленинградский университет в 1941 году и вскоре оказалась на Балтийском флоте, с которым прошла Великую Отечественную войну. Старшина второй статьи Кацева была удостоена боевых наград. После победы Е. А. служила «культурофицером» при советской военной администрации в Германии. Затем долгие годы работала в литературно-художественных журналах: с 1957 по 1988 — ответственным секретарем «Вопросов литературы», с 1989 по 1995 — ответственным секретарем «Знамени». И беспрестанно переводила немецкую, швейцарскую, австрийскую прозу ХХ столетия — Бертольда Брехта и Макса Фриша, Генриха Белля и Гюнтера Грасса, Франца Кафку и Роберта Музиля… Переводила блестяще, а затем энергично боролась за публикации своих идеологически сомнительных «подопечных». В новые времена, одолевая новые препоны, Е. А. выстроила и выдышала несколько принципиально важных изданий немецкоязычных писателей. Не меньше сил уходило и на «пробивание» переводов и исследований коллег, работа которых никогда не была для Е. А. «чужим» делом. И это касалось не только германской словесности, к которой у прошедшей в юности страшную войну Кацевой было особое чувство, — Е. А. была настоящим журнальным подвижником, влюбленным в «свои» издания (сперва — в «Вопросы литературы», потом — в «Знамя»), свои редакционные коллективы, своих — то есть лучших — авторов. Люди, которым доводилось наблюдать Кацеву на рабочем месте, вряд ли забудут зачаровывающее сочетание деловитости, азарта, трезвого расчета, тонкого юмора и сердечной «домашности», что царило в ее кабинете. Без переводов Кацевой и ее многолетней хлопотливой «чернорабочей» деятельности невозможно представить себе историю отечественной культуры второй половины ХХ столетия. Те же, кто знал Евгению Александровну лично, будут всегда помнить эту яркую, сильную, словно бы и не стареющую, обаятельную женщину.