Стихи эти открывают первый номер «Звезды» за 2005 год. Сегодняшний Кушнер верит в чудо жизни не меньше, чем в пору «смущающего» и «томящего» «первого впечатления». Он сберег и преумножил то неповторимое сочетание нежности и стоицизма, душевной легкости и печальной недоверчивости к соблазнам, тяги к вещному миру и музыкального порыва вверх, скрытого трагизма и детской радости, вовлеченности в мировую культуру и глубокой верности отечеству, что строило его лучшие стихи несколько эпох назад и строит их сейчас. Он сберег и преумножил главное — верность любви, благодарности и поэзии. Он — Поэт.

И потому законно стал лауреатом национальной литературной премии «Поэт» (учреждена Обществом поощрения русской поэзии, спонсируется РАО «ЕЭС России»). Бессмысленно спорить о том, непременно ли именно Кушнер должен был первым удостоиться этой награды. Предложите, сняв хронологические ограничения, любой мало-мальски сведущей в стихотворстве компании назвать второго русского поэта (кто первый — все знают) — вы получите минимум около двух десятков кандидатур (от создателя «Слова о полку Игореве» до Бродского) и нескончаемый спор, всякое разрешение которого окажется условным компромиссом и удручит всех, кто всерьез поддастся на провокацию. Правда в том, что Державин и Жуковский, Баратынский и Тютчев, Лермонтов и Некрасов, Фет и Анненский, Блок и Ходасевич, Мандельштам и Пастернак, Цветаева и Ахматова, Маяковский и Есенин (простите, кого не назвал) могут страстно (до ненависти) оспаривать друг друга (у позднего Кушнера есть на сей счет чудесные стихи — «Что сказал Микеланджело о Рафаэле…»), могут вызывать у того или иного читателя личное отторжение, могут вдруг поражать нас своими «оплошностями» (об этом Кушнер сказал в «Наших поэтах», вершащихся светоносной освобождающей кодой: Какое счастье — даже панорама / Их недостатков, выстроенных в ряд!), но не могут друг друга заменить или отменить. Так и в нашем случае: важно не то, что Кушнер — первый лауреат, а то, что Кушнер — поэт. Без кавычек.

И блестяще этот факт подтверждает агрессивное неприятие поэзии Кушнера — конечно, наряду с преданной любовью многих и многих — грохот которого слышится от давнего кушнерова дебюта до сегодняшних торжеств (и вряд ли после них затихнет). Причем нападали на Кушнера не только те критики, которых он удачно нарек «шелковыми», и патентованные собакевичи, но и люди, чей вкус и разум в иных случаях сомнений не вызывали. «Литературная злость» (Мандельштам) — неотъемлемая часть живой словесности, а вызвать ее может только большой писатель. Посредственность никого всерьез никогда не волнует. Кто из литературных соседей Кушнера — мастеров, чьим тщанием составилась истинная поэзия второй половины ХХ века, избежал прижизненной (да и посмертной) хулы? Арсений Тарковский? Семен Липкин? Борис Слуцкий? Давид Самойлов? Александр Галич? Булат Окуджава? Владимир Высоцкий? Николай Рубцов? Владимир Корнилов? Иосиф Бродский? Генрих Сапгир? Юрий Кузнецов? Виктор Кривулин?.. (Отвлекаюсь от личных пристрастий, а называю лишь ушедших, дабы не бередить раны тех, кто сегодня, к счастью для нас, здравствует.) То-то же…

Споры — спорами, вкусы — вкусами, но надо же понимать, что мы в долгу перед нашими поэтами. И что естественно радоваться, когда поэт получает свой лавровый венец не в Элизии, а на родной земле. Тем более, если цена славы ему давным-давно ведома.

Танцует тот, кто не танцует, / Ножом по рюмочке стучит. / Гарцует тот, кто не гарцует, / С трибуны машет и кричит. // А кто танцует в самом деле / И кто гарцует на коне, / Тем эти пляски надоели, / А эти лошади — вдвойне.

26.05.2005.

Главное — чтоб в номер

Еще один аттракцион Дмитрия Быкова

В Москве что ни день гремят взрывы, власть бездарно имитирует спокойствие, тем самым умножая кошмар, население изобретает версии происходящего (кто все-таки организует диверсии — террористы или чекисты?), паникует и рвется прочь из града обреченных — если не на Запад (границы закрыты), то хотя бы в глубинку… На фоне стандартного апокалипсиса (голливудский ширпотреб плюс занимательная политология) разворачивается история беззаконной и неудержимой любви дизайнера Катьки к ее сослуживцу по отвратительному (иных не бывает) глянцевому журналу компьютерщику Игорю. Ромео открывает Изольде великую тайну — никакой он не Игорь, а посланец внеземной цивилизации, ведущий наблюдение над земным бардаком (что вскорости должен окончательно накрыться медным тазом) и имеющий то ли право, то ли обязанность эвакуировать в светлую запредельность шестерых более-менее вменяемых землян. Джульетта своему Юсуфу то верит, то не верит (чем отличается от читателей, которые все-таки не Зюлейки, чтобы покупаться на столь примитивное вранье Тристана), предается продолжительным раздумьям на тему, какие десять романов взять с собой на необитаемый остров (тьфу, кого именно, кроме не идущей в зачет дочери-малолетки, следует спасать во что бы то ни стало), одолевая все препоны несется в Брянск за любимой бабушкой, которая никуда лететь не желает, но все-таки на уговоры с глузду съехавшей Одетты (Констанции, Лейлы…) поддается; вкупе с ней и обретенными на возвратном пути простым русским человеком (шофер-умелец по имени Боря), чеченской террористкой и ребенком-дауном (при ближайшем рассмотрении он окажется еще одним «эвакуатором») наша Алина в распоследний миг досягает дачи своего Д’Артаньяна (Зигфрида, Альсима…), где ее поджидает не токмо дитятко, но и постылый муж (спасать все равно надо — без вопросов!) со свекровью в придачу. Компания летит на садовой лейке (суперракете) в обитель дальнюю трудов и чистых нег (полромана вольный сын эфира читал Тамаре, а заодно и нам, спецкурс о тамошней экономической, социально-политической, религиозной и бытовой гармонии), которой тем временем пришел полный ататуй, кирдык и галтасарай. Новые робинзоны худо-бедно реорганизуют останки рабкрина, но могучая страсть Дафниса и Лауры оказывается на всех планетах столь же катастрофичной и неуместной, как на всех широтах (стихиях) — бедолаги мотаются по галактикам, оставляя за собой навеки загубленные былые оазисы. И просыпаются в той самой подмосковной хибаре, где Хлоя и Щелкунчик тешили друг друга всю ночь отреферированными выше ужастиками. Наконец-то Гретхен уразумела, что ее разлюбезный эвакуатор не какой-нибудь там аглицкий милорд, укротитель строптивых или волшебник с голубым вертолетом, а ярко выраженный Онегин, волшебник Изумрудного города и Хлестаков. Ну а она, понятное дело, не городничиха, хоть сейчас готовая на все услуги, а совсем наоборот, жена князя Верейского: Другому, типа, отдана, / Вали, не словишь ни хрена… И пошла она, солнцем палима, навстречу толпе беженцев и мародеров, по шпалам — в объятую адским пламенем Москву, потому как права была брянская бабушка: с Колымы не убежишь. А следом за ней поплелся Остап Бендер, спешно переквалифицировавшийся в барона фон Гринвальдуса…

Подборка статей Дмитрия Быкова (некоторые знакомы по отдельным публикациям в «ранних редакциях») выпущена издательством «Вагриус» в виде романа «Эвакуатор». Статьи как статьи. Написаны бойко — с прибаутками и цитатами. Многие суждения автора очень симпатичны. Я, например, совершенно согласен с тем, что жить надо в своей стране, что рай на земле не предусмотрен (электростанции вырубаются не только там, где оборудование пришло в негодность несколько раньше, чем главным энергетиком стал всегда и во всем виноватый «рыжий», но и в государствах с куда менее прихотливой историей и куда более высоким доходом), что жена (муж) не рукавица, которую можно стряхнуть с белой ручки, и что за большую любовь невольникам страсти (и их близким) приходится крупно платить…

Правда, я не понимаю, почему, утверждая, что свои проблемы должно решать самим, тот же Быков сообщает: русским народом (умельцем Борей) тысячу лет с гаком володели и правили мерзкие иноплеменники, одни из которых заставляли его ходить строем и крепить самобытность, а другие — разрушать самобытность и влачить жалкое существование. Эту варяжско-хазарскую придумку Быков уже излагал в «Русском журнале» и обещал положить в основу еще одного романа (анонсируется «Новым миром»), но, видно, так пленился «игровым» (ясна песня!) расизмом, что всобачил «теорию» и в «Эвакуатора». Дело даже не в том, что с огнем лучше забавляться при более надежном противопожарном оснащении (охотники углядеть в быковских «хазарах» не «рыночников» и «либералов», а просто евреев найдутся в немалом числе), а в том, что такая «историософия» не оставляет места той самой личной и национальной (не путать с расовой!) ответственности, о которой вроде бы печется Быков. Русский мужик худо живет из-за хазаров и варягов, коих, видимо, ветром надуло. А кто выпускает ненавистные Быкову глянцевые журналы? Не башли отстегивает, а делает — пишет тексты, рисует картинки, изобретает дизайн, верстает… Марсиане? Или милые, быковские персонажи? (И — уж замечу в скобках — сам глянцевый обличитель глянца.)

Так и с семейным вопросом. От мужа гулять, конечно, дурно, но как-то не похож повествователь на жестковыйного апологета церковного брака. Знает, наверно, что и не вовсе дурным людям случается разводиться. Да, с болью. Да, удручая близких и от того мучаясь. Да, наживая новые беды. Но ведь иногда как-то «выруливают». Как «выруливают» (тоже не всегда) и при другом исходе — жертвуя грешной любовью. Но Быкову вовсе не нужно, чтобы какая бы то ни было коллизия (хоть политическая, хоть интимная) разрешалась мало-мальски мирно. Тогда ведь «экстрима» не будет. А какой без «экстрима» бестселлер! Вот и приходится чередовать маски бескомпромиссного моралиста и певца свободной страсти, государственника и анархиста, защитника сирых и ницшеанца — все на потребу.

Я не хочу сказать, что у Быкова нет добрых чувств. Есть — и много. Зажигаясь от любой идеи, ситуации, проблемы, он тут же со всех ног мчится исправлять беду, прочищать мозги, размазывать ублюдков по стенке, провозглашать любви и правды чистые ученья. Он искренне хочет добра. Но еще более искренне он хочет успеха. Он взахлеб любит непутевое человечество. Но еще больше — его лучшего представителя, себя. Поэтому он хочет быть на каждой свадьбе женихом, на каждых похоронах — покойником. Артистично встающим из гроба при свете юпитеров, дабы поспеть на новую свадьбу и еще раз умереть в объятьях невесты — перед телекамерой. Он думает, что, ежедневно демонстрируя эффектные аттракционы (по серьезным поводам или без каких-либо — тут уж как повезет), дарит миру грандиозный спектакль «Жизнь поэта». Мне кажется, что сие представление называется иначе — «Карьера журналиста».

Это не беда. Беда, что свод в разной мере остроумных (убедительных, провокативных, необходимых, демагогических…) статей не роман. А если роман, то скучный.

3.06.2005.

Весна идет, весне дорогу!

Если кто-то решил, что в апреле-мае наши литературные журналы взяли тайм-аут, то он ошибается. Все в порядке. Это я худо справляю обозревательскую службу, а журналы выходят обыденным чередом. И, словно сговорившись, хором пророчат отечественной словесности невиданные перемены. Знаете ли вы, к примеру, что у нас появилось множество новых ярких критиков? Коли не знаете, так знайте: манифест еще недавно «молодого», а ныне безусловно числящегося мэтром Романа Сенчина «Свечение на болоте» («Знамя», № 5) открывается главкой «Рождение критики», где сходу названо аж двадцать имен. Правда, мне из всего «списка Сенчина» сложившимися критиками кажутся лишь два автора — достаточно давно и действительно превосходно работающие Анна Кузнецова и Майя Кучерская (имею в виду не схождения-расхождения в конкретных оценках, а качество мысли, увлеченность литературой и интенсивность письма), но, во-первых, охотно допускаю, что за иными звездными вспышками я просто не уследил, а во-вторых… Про «во-вторых» скажу ниже.

Нарождение «новой» критики сигнализирует о подъеме «новой» прозы. Восславив захватывающие перспективы «человеческого документа» (в который раз! и какое отношение к «человеческому документу» имеют «Подросток» Достоевского и «Голод» Гамсуна?) и исчислив должное количество младописательских имен, Сенчин по ходу дела пафосно цитирует одну из звезд «младокритической» двадцатки, Василину Орлову. «Нас ожидает всплеск интереса к молодой прозе — сегодня она профессиональна, как никогда раньше». (Орлова твердо знает, как обстояли дела с «молодой прозой» во все времена и у всех народов; и еще тверже знает, что Альфред де Мюссе или Василий Аксенов супротив «нонешних» все равно, что плотник супротив столяра.) В финале статьи Сенчин говорит о «предчувствии Г.» — то есть нового Горького. «Горький <реальный. — А. Н.> был фигурой бесспорно <? — А. Н.> деспотической, вампирской, жестокой. Но в то же время он очень много дал русской литературе — в самый критический момент он вернул ей смысл». Вот и новый Горький (угадайте, как его фамилия?) вернет нашей литературе смысл, якобы утраченный в девяностые годы. Насчет утраты смысла и его возможного возвращения есть разные мнения. Бесспорно другое: «тот» Горький, мягко говоря, лучше представлял себе и историю словесности, и ближайший литературный контекст, чем его грядущий (или уже сущий?) аналог.

Весенние журналы являют нам триумф молодой словесности двояко — теоретически и практически. Наряду с Сенчиным на волнующую тему «Смотрите, кто пришел!» высказываются Василина Орлова («Как айсберг в океане. Взгляд на современную молодую литературу» — «Новый мир», № 4) и Валерия Пустовая («Человек с ружьем: смертник, бунтарь, писатель. О молодой “военной” прозе» — «Новый мир», № 5; «Пораженцы и преображенцы. О двух взглядах на реализм» — «Октябрь», № 5). Теория неотрывна от практики. Обложку майской книжки «Октября» украшает слоган: «Когда классики отдыхают…» — номер полностью отдан «новым». Печатаются одиннадцать прозаиков, три стихотворца, три эссеиста… Некоторые — впервые. Впрочем, есть и корифеи — экспериментатор Денис Осокин (прогремел пару лет назад в «Знамени», выпустил в «НЛО» книгу «Девушки тополя»), специализирующийся на военной тематике Александр Карасев (кроме «октябрьского» «Ферзя» см. его «Чеченские рассказы» в «Дружбе народов», № 4; его же напечатанным в № 3 «Нового мира» рассказам уделено немало места в «новомирской» же статье Пустовой). Вполне могли попасть в майскую выгородку Иван Глаголев («О любви к Чайковскому») и Олег Зоберн (рассказы из цикла «Тихий Иерихон»), обнародованные «Октябрем» на месяц раньше. Зоберн есть и в «Новом мире» (№ 4), а в майском выпуске этого журнала квартируют Сергей Шаргунов («Как меня зовут?») и Захар Прилепин (рассказы «Белый квадрат» и «Ничего не будет»), чей «чеченский» роман «Патологии» («Север», 2004, № 1–2) разбирается все в той же статье Пустовой наряду с «воинской» прозой Карасева, очень одаренного (и очень неровного) Дениса Гуцко («Там при реках Вавилона», «Без пути-следа» — «Дружба народов», № 2, 11–12) и Аркадия Бабченко. Последнему Пустовая выносит приговор, но не от себя, а цитируя другого младого критика, заявившего в «Ex libris НГ» еще два года назад: «Он интересен не как автор, а как персонаж <…> Больше они <Бабченко и вздорно приравненная к нему модная графоманка Ирина Денежкина. — А. Н.> ничего не напишут». Пустовая называет эту сентенцию «скандально-резкой» (слыхали и поскандальнее), но «по сути справедливой», однако редакционная сноска парирует: «Читайте новую повесть А. Бабченко в следующем номере нашего журнала». Почитаем — куда мы денемся.