И последнее. Читая «Дела и ужасы…», я все время вспоминал другое сочинение — одну из самых дорогих мне книг последних лет, во всех смыслах родственный «путешествию» Мариэтты Чудаковой роман Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени». Чудаков рассказал о том, как в большевистском антимире сохранилась истинная Россия, как его герой (двойник автора) стал свободным и ответственным человеком благодаря семье, державшейся вокруг мудрого и сильного деда. Чудакова пишет о том, как живет истинная Россия сегодня и как она сможет жить завтра. Сможет, если те, кому назначено хранить семейную честь и приобщать к ней обделенных судьбой сверстников, выполнят свою миссию, если Женя пребудет верной внутренним законам ее прапрадеда — главного героя романа «Ложится мгла на старые ступени». Книга Чудаковой посвящена Евгении Астафьевой — «с любовью, верой и надеждой». Не трудно догадаться, что адресат — внучка Мариэтты и Александра Чудаковых. Столь же легко понять, почему филологи с мировой известностью (и множеством больших задач) написали мемуарный и приключенческий романы — по той же совокупности причин, что повлекла Женю на борьбу за свободу ее друга.

19.05.2005.

А вдруг по-человечески?

Названы соискатели «Национального бестселлера»

Список претендентов на «Национальный бестселлер» можно помещать в учебники для организаторов премиальных эпопей. В нем есть все. Даже один безусловно талантливый текст — обаятельный, умный и филигранно выстроенный роман Олега Зайончковского «Сергеев и городок» (М.: «ОГИ»). Награду эта изящная композиция «обыкновенных» подмосковных историй получит едва ли. Велика ли честь Зайончковскому войти в шестерку Нацбеста — вопрос изрядный. Но толику благородства в имидж провокативной премии его роман привносит — смотрите, какие мы объективные, даже замазанному ненавистным либерально-буржуйским Букером сочинителю («Сергеев и городок» входил в последний букеровский шорт-лист) шанс даем!

Шанс дарован и трижды «грешному» Михаилу Шишкину, который, во-первых, был не токмо соискателем, но аж лауреатом злокозненного Букера (роман «Взятие Измаила», 2000), во-вторых, пишет свою рафинированно-истеричную прозу на берегу Цюрихского озера, а в-третьих, печатает «Венерин волос» (как и все прочее) в самом «толстом» и «либеральном» из «толсто-либеральных» журналов, тлетворном «Знамени», что, как неоднократно заявлялось идеологами Нацбеста и их сочувственниками, в принципе не способно пропустить к читателю мало-мальски сносный опус. О мере съедобности шишкинского романа пока промолчу — если не впаду в летаргический сон, принимая к сведению эту унылую, надрывную и предсказуемую в каждом «кульурном» выверте громадину (№ 4–6; июньская книжка еще не вышла), то придется что-нибудь прокукарекать.

А вот об «Эвакуаторе» Дмитрия Быкова днями доложу непременно. Накачанный до желанного объема и снабженный худо-бедно скроенной интригой (которую автор, кажется, считает шедевром сюжетостроительной изобретательности) свод быковских мудростей про все на свете выпущен «Вагриусом», гнилая либеральность которого, коли судить по-нацбестовски, равна «толстожурнальной». Тут, однако, восторгаться «открытостью» премии не стоит: неизменно жалящийся на всеобщую враждебность тысячеискусник Быков в любой интерьер впишется (если захочет), а с архитекторами Нацбеста и вовсе на дружеской ноге. Всего вероятнее, что он премию и получит.

Не награждать же Оксану Робски за ее рублево-успенский сериал, извините, Causal? Парфюм — ингридиент в хозяйстве, конечно, пользительный, но место свое знать должен. В цене другие запахи — кровь, порох, блевота, сперма, бензин, дым… Но и с сурово-свинцовым Захаром Прилепиным (его «Патологии» пока известны только сетевой публике) повременить можно. Конечно, Чечня — предмет притягательный, омоновская биография и репутация нацбола обсуждаемой премии в самую масть, а пишет Прилепин (сужу по журнальным публикациям) крепко, сноровисто, выжимая что должно из тяжелого жизненного опыта и зная, как растопить мягкие сердца либеральных критиков и редакторов (из Прилепина энергично ваяют «нового Гоголя»), но… Одно дело костерить «чуждые» жюри, что якобы обходят «молодых» и упираются в «имена», совсем другое — раздавать свои награды.

Итак, порядок. Страдающий забугорный мудрец Шишкин, глянцевая девочка Робски, кряжистый «почвенный» провинциал Прилепин, токарь-универсал Быков, писатель Зайончковский (эх, подгадил Букер — как «открытие» уже не пройдет!) ну и для комплекта как бы феминистка Татьяна Москвина («Смерть — это мужчины»), которую можно зачислить в «темные лошадки». А можно и не зачислять.

Расхлебывать сию селянку предстоит семиглавому жюри. В его составе экс-чемпионы Нацбеста Леонид Юзефович (почетный председатель; по нечетным, надеюсь, романы пишет) и Виктор Пелевин (Быков своевременно ущучил в «Эвакуаторе» последний шедевр успешливого собрата — «Священную книгу оборотня»; теперь, как Пелевин ни проголосуй, будет о чем побалакать), телеведущая Светлана Конеген, декоратор (не путать с прозаиком!) Андрей Дмитриев, режиссер Кирилл Серебренников, главный редактор «Книжного обозрения» Александр Гаврилов и богослов диакон Андрей Кураев. Высоко ценя ум и вкус председателя и трех замыкающих список членов жюри, приношу им свои искренние соболезнования. Может, впрочем, и зря: коли наградят Зайончковского, красиво получится.

23.05.2005.

О красе ногтей

Модники всегда в моде. Если официальная культура может относиться к эффектам гардеробно-поведенческого комплекса по-разному (в одних случаях — репрессивно, в других — поощрительно), то продвинутые интеллектуалы при любом социокультурном раскладе готовы постоять за изысканные манеры (зачастую маскирующие тупое, как мычание, хамство) и элегантную оригинальность (обычно предполагающую следование жесткому стандарту). Кто — на практике, кто — в теории, а кто и совмещая картинные бытовые жесты с их философической интерпретацией. Благо, при всякой погоде найдется тьма-тьмущая простодушных зрителей, с завистливым восхищением либо наигранным негодованием (оборотная сторона медали) тычущих пальцами в беззаконных арбитров изящества и варьирующих на все лады бессмертную формулировку Высоцкого — Ой, Вань, гляди какие клоуны…

Так афиняне взирали на Алкивиада, римляне — на Петрония, а советские люди середины прошлого века — на стиляг. Щеголи, петиметры, «невероятные», львы, денди (имена меняются вместе с мундирами — суть остается) бодрым парадом движутся сквозь историю европейской цивилизации, и интерес к этим персонажам, их манерам, причудам и, особенно, экипировке, остается неизменным — На нашей пятой швейной фабрике / Такую вряд ли кто пошьет…

Понятно, что книга Ольги Вайнштейн «Денди. Мода. Литература. Стиль жизни» (М.: «Новое литературное обозрение»; серия «История повседневности») обречена на успех. По крайней мере, среди законодателей интеллектуального «бонтона», привычно млеющих от волшебных слов «телесность», «визуальность», «гендер» и «харизма». Сорок печатных листов, множество иллюстраций, цветная вклейка, на лицевой обложке — один из главных персонажей сочинения, отец-основатель собственно дендизма Джордж Браммел (разве можно красу и гордость Альбиона именовать по старинке «Бреммелем» — транслитерировать — так с музыкой, знай наших!), на задней — денди XXI века в выверенно протертых и в должных местах изодранных джинсах. От одного перечня фигурантов голова кружится — граф д’Орсе, Барбе д’Оревильи, Бодлер, Уайльд… — сплошной виртуальный аристократизм. Не говоря о немереном числе анекдотов разной степени пикантности и старательных описаниях перчаток, жилетов, шейных платков, табакерок, пряжек, сорочек, фраков и прочих дендистских причиндалов. Ну и про романтизм с декадансом тоже все надлежащие слова сказаны.

Не касаясь концепции Вайнштейн (трудно обсуждать то, чего не видишь) и вовсе не оспаривая выбор предмета (описывать и исследовать можно и нужно все — «пряные» сюжеты исключения не составляют), замечу, что книга могла бы стать вполне милым образчиком «занимательного чтива» и недурным подспорьем для историков культуры. Дело за малым — переписать весь текст: выстроить композицию, убрать бесконечные повторы, вычистить равно манерный и неуклюжий стиль, выразительные примеры коего сейчас украшают едва ли не каждую страницу: «Бодлер относится к фланированию как к особому жанру перформанса и, конечно же, тщательно наряжается перед выходом»; «Но интересно другое: у тетушки Браун была внучка Фанни, а в нее позднее влюбился не кто иной, как поэт Джон Китс. Так что (! — А. Н.) Фанни Браун приходилась кузиной Джорджу Браммелу — впрочем, позднее никаких особо родственных отношений они не поддерживали»; «Зачем аристократу плеваться как кучер» (так!); «Забракованные платки могут напоминать скомканные черновики писателей, которые отбрасываются в сердцах, когда автор усердно работает над стилем»… Но, похоже, для нас и так сойдет.

К счастью, литераторы-щеголи привлекают внимание и серьезных исследователей. Славный дядюшка великого племянника, Василий Львович Пушкин, был первостатейным модником, хотя холодным, расчетливым и победительным «денди» никак не был. Напротив, долгие годы добрейший Василий Львович служил объектом шуток, а то и издевательств современников (не только неприятелей, но и близких друзей) и вошел в историю персонажем комическим. Тут важную роль сыграл роман Юрия Тынянова, что не жаловал карамзинистов и всяко стремился отделить от них Пушкина — вот и пал «кособрюхий», «брызжущий слюной», напомаженный Василий Львович жертвой сильной, но односторонней исследовательской концепции. Правда, и Тынянов не мог устоять перед истинной веселостью «Опасного соседа», вольной поэмы, что сразу принесла славу Василию Львовичу, а ныне открывает том его «Стихотворений» (СПб.: «Гиперион»), образцово подготовленный и откомментированный Сергеем Пановым (по сути это полное издание стихов Пушкина-senior’а; можно лишь пожалеть, что в книгу не вошли его проза и эпистолярий). Вопреки устойчивой легенде, удачи поэта-дядюшки не сводятся к одному лишь «Опасному соседу»: Василий Львович был приятным стихотворцем и в песнях, и в баснях, и в домашних игровых текстах; его послания к литераторам-сочувственникам исполнены блеска, изящества и незаурядной полемической энергии (стих «Я оскорбил ваш вкус — вы оскорбили друга» из отповеди друзьям-арзамасцам свидетельствует не токмо о версификаторском мастерстве, но и о прямом благородстве души); поздняя поэма-пародия «Капитан Храбров» в своем роде не уступает истории похождений Буянова… Пушкин, отдавая дань сложившейся до его прихода в литературу традиции, позволял себе посмеиваться над дядюшкой, но чем дальше, тем больше проникался уважением к этому забавному и трогательному рыцарю русской словесности. Фундаментальное и изящно оформленное издание — достойный памятник Василию Львовичу, и если блаженствующим в Элизии душам поэтов есть дело до суда потомков, то творец «Опасного соседа» ныне ликует вместе со своими друзьями — Жуковским, Батюшковым, Вяземским и любезным племянником.

В отличие от Василия Львовича Пушкина, настоящий «русский денди», поэт Михаил Кузмин, был и при жизни персонажем культовым (его могли обожать или ненавидеть, но никак не числить комической фигурой), и сейчас в большой (кто-то скажет — чрезмерной) силе. Наследие Кузмина издано достаточно полно (поэзия — так и просто хорошо), а число исследовательских работ о нем постоянно растет. (Кстати, Кузмин поминается и в книге Вайнштейн.) Серьезными событиями стали публикации многолетних дневниковых записей Кузмина, начатые «с конца» (дневник 1934 года) Глебом Моревым  (СПб., 1998), а «с начала» — Николаем Богомоловым и Сергеем Шумихиным (дневник за 1905–1907 годы). Ныне в том же петербургском издательстве Ивана Лимбаха Богомолов и Шумихин с присущей им дотошностью представляют публике записи 1908–1915 годов. Многие из них лаконичны и обретают желанную информативность лишь благодаря подробным комментариям, однако в целом кузминский дневник рисует впечатляющую картину пестрой и причудливой жизни артистического Петербурга предкатастрофной поры. Приоткрывается читателю и внутренний мир Кузмина — весьма противоречивый и запутанный, способный стать предметом как скандального анекдота, так и благоуханной легенды. Занимательность книги под стать ее основательности (на 570 страниц текста приходится более 200 страниц примечаний мелкого кегля). Кроме прочего, читая ее, можно понять, какое, в сущности, сомнительное удовольствие быть денди. Впрочем, о вкусах не спорят — колючие лавры Браммела (Бреммеля) и сегодня кой-кому спать не дают.

24.05.2005.

Поэт — Кушнер

Новая национальная литературная премия обрела первого лауреата

Придешь домой, шурша плащом, / Стирая дождь со щек / Таинственна ли жизнь еще? / Таинственна еще… Как мир качается — держись! / Уж не листву ль со щек / Смахнуть решили, сделав жизнь / Таинственней еще? Легко допускаю, что многие любители русской поэзии выбрали бы для зачина похвального слова Александру Кушнеру другие его строки. За сорок с лишком лет («Первые впечатления» — так называлась первая книга поэта — пришли к читателю в 1962 году) Кушнер написал столько стихов, сразу и навсегда ложащихся в душу и память, что один их перечень занял бы изрядную часть газетной страницы. Вместе с ним мы шли «Ночным дозором» (1966), наблюдали «Приметы» (1969), вникали в «Письмо» (1974), вслушивались в «Прямую речь» (1975), распознавали неповторимый «Голос» (1978), подчинялись ворожбе «Таврического сада» (1984), смотрели «Дневные сны» (1986), вглядывались в «Живую изгородь» (1988), внимали «Ночной музыке» (1991), гостили «На сумрачной звезде» (1994), постигали тайну «Кустарника» (2002)… Это чудо, что все расцвели, / Все воспрянули разом, воскресли, / Отогрелись и встали с земли, / Улыбнулись друг другу все вместе, / И в душе ни обиды, ни зла, / Ни отчаянья не затаили: / Смерть была, но, как видишь, прошла. / Видишь: Лазаря нету в могиле.