Край отчий. Век трудный. Час легкий. / Я счастлив. Ты рядом. Нас двое. / Дай губы, дай мокрые щеки. / Будь вечно — женою, вдовою. // Старухой — когда-нибудь — вспомни: / так было, как не было позже. — / Друг милый. Луг нежный. Лес темный. / Звон дальний. Свет чудный. Мир Божий. Здесь счастье названо по имени — и в «веке трудном» случается «час легкий», если помнишь о «мире Божьем».

Тщательно подготовленная Е. А. Кумпан книга высвобождает Глеба Семенова из цензурных тенет (прижизненные сборники, мягко говоря, не вполне соответствовали воле и лицу автора) и ласковой ауры интеллигентской легенды. Тем досаднее, что вышла она в Малой серии. Я не об объеме (конечно, издательству трудно) — о символике жеста: те же 33 печатных листа можно было издать в серии Большой. Это лишь чуть меньше, чем 34 листа Корнея Чуковского, и почти в три раза больше, чем 12 листов Николая Олейникова, которые недавно досягнули «престижного» статуса. Невольно Глеба Семенова снова «подвинули», хотя «ранжирование» кричаще противоречит как собственно научному подходу, так и духу братства — то есть сути Библиотеки поэта.

Том избранных стихотворений Владимира Рецептера «Сквозь прозу» (СПб.: Русско-Балтийский информационный центр «БЛИЦ») тоже первое свободное и надлежаще масштабное издание поэта, обретавшегося в тени несколько десятилетий. Да, Рецептера печатали (хотя, конечно, не так), его привечали достойные критики (предисловие к книге «Сквозь прозу» написал Станислав Рассадин), для интеллигенции минувшей эпохи (особенно — гуманитарной) он был фигурой значимой. Но… что говорить: лучший актер из поэтов и лучший поэт из актеров… Меж тем формула эта чудовищно несправедлива. И в первой части, ибо Рецептер — артист Божьей милостью (думаю, никогда не забуду его моноспектаклей по «Гамлету», Пушкину, Достоевскому, что видел мальчишкой). И в части второй — потому что все привычные замечания о стихах Рецептера (слишком много театрального быта, литературных реминисценций, повествовательности и обращений к друзьям — культурное стихотворство интеллигентного артиста), по-моему, гроша ломаного не стоят. Рецептер и в «исторических», и в «театральных», и в «повествовательно бытовых» стихотворениях был и остается истовым лириком. Однажды и навсегда сердцем приняв речение Шекспира о мире — театре, он остро чувствует условность, неизбежность и обреченность любых декораций. Вживаясь в чужие судьбы (друзей, персонажей или их создателей), он говорит о своей муке, своей неустроенности и своей тяге к идеалу.

Последнее важно. Рецептер действительно верит в истину, добро и красоту. (Тихо, но твердо звучащие в его стихах религиозные ноты совсем не случайны.) Верит в высокое назначение артиста. Верит в свободу. Так было в ранних стихах о встрече с персонажами «Леса»: И я бы с вами, с вами, / в жару или в пургу, / с котомкой за плечами — / да выбрать не могу // меж Вологдой и Керчью, / рапирой и щитом, / котомкою и печью / героем и шутом… Так в стихах сравнительно недавних (1995): Занявшись прежним ремеслом, / к Сальери Моцарта направим. / Пойдет вселенная на слом, / но мы сюжет не переплавим. // Мы нахлебались через край, / и гаснет свет… Но есть идея: / кто может — гения играй, / кто хочет — воплощай злодея. // Ну что ж, попробуем опять / свою судьбу с его музыкой / словами Пушкина связать… / И вдруг слепой и безъязыкий // скрипач окажется смелей, / чем мы, и посчастливей вроде, / сыграв бездарней и родней, / как инвалид на переходе.

Рецептер мог остаться только актером и режиссером. Мог стать профессиональным литератором (глубокая концептуальность его инсценировочных работ очевидна, а серьезные филологи давно признали высокую квалификацию Рецептера-пушкиниста). Мог полностью сосредоточиться на «изящной словесности» (проза Рецептера отнюдь не «актерские бывальщины»; говорю даже не о незаурядном уме и душевной щедрости — о «мастерстве», выверенности слога и сюжетостроения). Ему всегда нужно было все. И это была не жажда самореализации, а чистой воды идеализм. Наивный, удивительно благородный и — вопреки ожиданиям, при всей той горечи, что пришлось хлебать столовыми ложками — победительный. Без фанфар, но с сознанием своей правоты. Той, что сделала Рецептера поэтом и слышна в его стихах. Было бы кому слушать…

Ну а при чем здесь Олег Чухонцев, наиболее полное издание стихов которого — «Из сих пределов» — издано «О.Г.И.»? Ему ли в последние годы не воздано? Хоть формально (три престижных премии), хоть по существу — наверно, ни один поэт сейчас не пользуется в цеховой среде таким высоким и ровным признанием. Все так, а шлейф тех долгих лет, когда большая часть стихов Чухонцева таилась в его столе (в самиздате ходили не многие), когда у поэта не было книг, когда первый сборник («Из трех тетрадей», 1976), выводя автора на свет, в то же время представлял читателю не совсем того поэта, когда репутация опального (вполне адекватная действительности: Чухонцева упорно гнобили за «Повествование о Курбском») опережала встречу с читателем, — в общем, шлейф позднесоветской мерзости никуда не делся. Чухонцев предназначен был стать властителем дум целой эпохи — судьба вкупе с начальством сделали из него поэта «камерного» (спасибо, что не камерного в ином смысле). «Камерным» поэтом он и остался — других сейчас не бывает.

Есть мнение, что и быть не должно. Но мне кажется, что стань Чухонцев вовремя «своим» не только для узкого круга ценителей, и сейчас бы не им одним (и их младшим братьям, детям, внукам) было дано расслышать его неповторимый — крепящий душу и заставляющий взглянуть в небо — голос. Участь! вот она — бок о бок жить и состояться тут. / Нас потом поодиночке всех в березнячок свезут, / и кукушка прокукует и в глухой умолкнет час… / Мати Божия, Заступнице, в скорбех помилуй нас.

А еще мне кажется, что верность назначению поэта выше того, что называется «успехом» или «неудачей». И всегда заслуживает благодарности. Хотя иной раз сами собой лезут в голову давние стихи Чухонцева: Так много потеряно, что и не жаль ничего!.. За единственной строкой — девятистрочное отточие. Быть может, скрывающее столь нужное опровержение горькой правды.

26.04.2005.

«Поэт» на службе поэзии

Учреждена национальная литературная премия

Литературных наград в России довольно много, и появление «еще одной» вроде бы не должно существенно изменить картину нашей словесности. Несмотря на это невольно лезущее в голову соображение и память о преждевременных финишах нескольких значимых литературно премиальных сюжетов, рождение национальной премии «Поэт» может стать серьезным событием. Высокого лауреатского звания, диплома, нагрудного знака и суммы вознаграждения, эквивалентной 50 000 долларов, ежегодно будет удостаиваться поэт, пишущий ныне стихи на русском языке. Разделение премии между двумя (и более) стихотворцами и награждение умерших авторов исключается. Невозможно и повторное премирование: поэт и есть поэт — тут ни убавить, ни прибавить. Премия учреждена Обществом поощрения русской поэзии (основано в апреле 2005 года) при поддержке (не только материальной) РАО «ЕЭС России». Миссию выбора лауреатов надлежит исполнять членам Попечительского совета Общества, в который вошли критики и историки словесности: Ирина Роднянская, Андрей Арьев (СПб.), Дмитрий Бак, Николай Богомолов, Яков Гордин (СПб.), Павел Крючков, член-корреспондент РАН Александр Лавров (СПб.), Самуил Лурье (СПб.), , Владимир Новиков и Сергей Чупринин (на него возложены обязанности исполнительного директора Общества). Пополнение Попечительского совета возможно, но ныне этот вопрос не обсуждается. Представителей РАО «ЕЭС России» в совете нет и не будет, хотя на пресс-конференции, посвященной учреждению премии, присутствовал член правления РАО Леонид Гозман, объяснивший, почему корпорация энергетиков принялась за реализацию проекта, формально никак не связанного с ее практической деятельностью. Только потому, что истинная поэзия — великая ценность, чувство благодарности поэтам — естественно, а Россия должна лучше знать и больше читать сынов гармонии. Та же мысль прозвучала в выступлении на пресс-конференции главы Федерального агентства по культуре и кинематографии Михаила Швыдкого, подчеркнувшего значимость «общественного» характера новой премии.

Нет в составе Попечительского совета и потенциальных лауреатов, ибо их дело — не оценивать собратьев, но служить Слову, врачевать болящий дух песнопеньем, призывать милость к падшим, преобразовывать шум времени, напоминать о высшей гармонии, хранить незыблемые заветы и открывать неведомые дали.

Имя первого лауреата будет названо в конце мая. Надо надеяться, что оно не станет яблоком раздора ни среди судей (в процессе их работы), ни для литераторского круга и читательского сообщества (после оглашения). По-настоящему крупных поэтов, тех, что независимо от наличия-отсутствия премий уже вошли в состав воздуха русской словесности, тех, без кого не помыслишь нашей великой поэтической традиции, конечно, немного (так никогда не бывает), но и не так уж мало (по моим личным ощущениям не меньше десяти). Не так уж важно, кто из них окажется «первым», а кто «вторым», «пятым», «седьмым». Не так уж важно, большая или меньшая группа поддержки (имею в виду истинных читателей, а не блюстителей ранжиров и обойм) сейчас окружает каждого из потенциальных лауреатов. Человек, действительно любящий стихи, знающий им цену, не представляющий без них своей жизни (и жизни своей культуры), может по-разному оценивать масштаб дарования того или иного из детей Аполлона, может (и должен) хранить верность своему избраннику, может раздражаться консерватизмом или авангардизмом, многописанием или затаенностью нелюбезного его сердцу сочинителя, но в глубине души, как правило, умеет отличить поэта от стихослагателя. И, памятуя о необходимости для словесности того, что Мандельштам называл «литературной злостью», умеет ценить волшебную неповторимость всякой личной поэтической системы, то «необщее выражение» многих лиц, без которого наша (да и любая) словесность перестала бы быть собой.

Сказать спасибо большому поэту — дело достойное. Но все же это — «полдела», а может — и четверть. Надо, чтобы это «спасибо» услышали ни одни лишь друзья и близкие лауреата, не только те читатели, что давным-давно прикипели к его стихам, но и читатели потенциальные — те, кто пока не знают, сколь велико и обильно наше поэтическое хозяйство. Надо, чтобы за награждениями мастеров следовали их публичные выступления (и не только в культурных столицах), продвижение их книг (прежде всего в провинцию, где читателей стихов куда больше, чем предлагаемых им изданий), поддержка их собратьев по поэтическому цеху (вне зависимости от возраста, статуса, места проживания и включенности в ту или иную литераторскую тусовку), поощрения исследовательских работ, посвященных как новейшим авторам, так и всей русской поэзии (ибо никакого сгинувшего «вчера» в поэзии не может быть по определению). Одним словом, нужна непрерывная и кропотливая работа. Если национальная премия «Поэт» ее хоть в какой-то мере стимулирует, ни у кого не повернется язык назвать ее «еще одной». Если дело сведется к ежегодному признанию бесспорных заслуг истинных наследников Орфея, без скепсиса, недоумений, а то и досады не обойтись. «Поэт» — слово весомое. То есть ко многому обязывающее. И учредителей премии, и тех, кто рад ее приветствовать, и будущих лауреатов.

28.04.2005.

Истинная жизнь писателя Д.

Книгу Александра Долинина стоит читать не только филологам

В книгу Александра Долинина «Истинная жизнь писателя Сирина» (СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект») вошли одноименная «маленькая монография», десять статей о творчестве Набокова и предисловия к осуществленным автором публикациям — докладам Набокова в Берлинском литературном кружке и его письмам к Глебу Струве. Понятно, что перед нами сборник литературоведческих работ, а такие книги теперь занимают исключительно историков словесности. И хорошо, если не одних только специалистов по писателю Имярек. Канули в Лету времена, когда появление яркого филологического исследования становилось общественным событием. Считается, что гуманитарный бум 1970–80-х годов был искусственным: в отсутствии общественной жизни, при постоянном идеологическом прессинге всякое сколько-нибудь вменяемое слово радовало душу, и публика кидалась на изощренные «учености», дабы не хлебать баланду «культурного» официоза. Тезис верный, но не исчерпывающий проблему. Как четверть века назад, так и сейчас гуманитарная продукция легко сортируется на три группы: работы, не нужные никому (кроме изготовителей такой же халтуры, которым надо уснащать свои диссертации сносками); работы, потребные специалистам (более или менее широкого профиля); работы, обращенные к читателю, обладающие той же мерой самодостаточного смысла, что и тексты поэта, прозаика, драматурга. Обращенность к читателю не надо путать с установкой на популяризацию — тут важен не слог, а суть высказывания. Самодостаточность не надо путать со стремлением во чтобы то ни стало разрешить «свою» мысль — этим занимаются эссеисты, публицисты и организаторы литературного процесса, вне зависимости от того, в каких пространствах (политических, религиозных, доктринально-философских, «внутрилитературных») обретаются их приоритеты. Писать для читателя (а не только для цехового сообщества или престижной референтной группы) хочет всякий историк искусства (иначе он выбрал бы другую стезю) — последовательно выдерживать эту стратегию, игнорируя соблазн эзотеризма и навязчивый (вообще-то понятный) страх «банальности», сочетать внимание к предмету, уважение к научной традиции и верность своему духовному строю умеют не многие.

Александр Долинин пишет именно так. И не только о Набокове, плотно заниматься которым исследователь начал в конце 1980-х, когда на фоне разливанной перекрашенной пошлости, безграмотных скороспелок и конъюнктурного вранья появились сперва статья «Посмотри на арлекинов. Штрихи к портрету Набокова» («Литературное обозрение», 1988, № 9), а затем превосходно подготовленный и откомментированный том избранного (рассказы, «Приглашение на казнь», рецензии, эссе — М.: «Книга», 1989). Точно так же Долинин пишет теперь о Пушкине (есть надежда, что том его пушкинистики все-таки увидит свет в одном из петербургских издательств — разговоры на сей счет ведутся уже давно). Точно так же написана увлекательная, как хороший детектив, и веселая, как свежий анекдот, книга «История, одетая в роман. Вальтер Скотт и его читатели» (М.: «Книга», 1989). Точно так Долинин работал с Фолкнером, Киплингом или Марком Твеном — с 1984 года два с лишним десятилетия прошло, а я помню, как взахлеб перечитывал коротенькое (страничек пять, наверное) эссе, приуроченное к столетию «Приключений Гекльберри Финна», как с детства знакомая симпатичная книжка вдруг начала излучать невероятную смысловую энергию. Собственно, так бывает при соприкосновении с трудами Долинина всегда — читанные-перечитанные сочинения (пушкинские «Анчар» или «Родрик», любой роман Набокова, стихи Тютчева на смерть Пушкина…) ты видишь словно в первый раз — они разом становятся загадочнее (ибо прирастают прежде скрытыми и тревожащими, как любое открытие, смыслами) и яснее. Новообретенные смыслы складываются в кристаллически отчетливую структуру, в которой, кажется, нельзя изменить ни единой черты. Конечно, это только кажется. Смешно предполагать, что после Долинина Пушкин, Набоков или Вальтер Скотт окажутся писателями исчерпанными. На то и даны нам головы, чтобы думать дальше. Но и прятать восхищение от изящно и убедительно решаемых на твоих глазах головокружительных задач, тоже было бы смешно.