Дорогие братья и сестры! Какой делаем вывод из этой истории? Девушка была психически ненормальная».

А другая девушка (ныне мужняя жена) была нормальной. И потому написала много рассказов, статей, заметок и диссертаций. И чудесную книгу, о которой, как вы уже догадались, я пытаюсь рассказать. Не только написала, но и отнесла в журнал «Знамя», который в бодром темпе опубликовал изрядную часть «Современного патерика» в первом номере за 2004 год, а также в издательство «Время». Которое не дурнее вышеупомянутого журнала, а потому тоже в грязь лицом не ударило — быстро выпустило «Современный патерик». В оформлении Валерия Калнынша, с предисловием Сергея Чупринина (главного редактора дружественного «Знамени») и, что самое удивительное, с текстами Майи Кучерской.

Патерик — это сборник историй о деяниях преславных отцов. Кучерская о батюшках (священниках и монахах) пишет много и с особым чувством. Но не только о них. Во-первых, чем женские монастыри хуже мужских? Но не выискивать же для рассказах об инокинях особое слово? («Материк» явно не годится.) Во-вторых, с прихожанами тоже много интересного происходит. Смешного, горького, радостного, просветляющего душу. Как любил повторять один из самых трогательных и мудрых героев патерика, отец Павел: «Не народ слуга священника, а священник — слуга народа». Уж он-то, бывший лагерник, тридцать три года отслуживший в сельской церкви, знал, что говорил.

Наверно, найдутся читатели, которым иные истории Кучерской покажутся кощунственными. Как так: один батюшка — бизнесмен, другой — с бандитами дружит, третий — и вовсе людоед (зато пост строго держит). Найдутся и те, что возмутятся по иным поводам. Как так: талантливый артист ради храма сцену оставил, а она радуется! Про чудеса какие-то пишет. В наш просвещенный век! Дорогие братья и сестры! Какой делаем вывод из этой истории? Ненормальными (глупыми, истеричными, зашоренными, лишенными вкуса и такта) бывают как церковные люди, так и те, что стоят за церковной оградой. Но нормальных гораздо больше.

Об этом и ведет речь Майя Кучерская. То смеясь, то плача. То скорбя, то ликуя. Сопрягая чудеса с каждодневностью. Помня о том, что наставления мудрых старцев неотделимы от их жизненного подвига. И о том, что, по слову отца Михея, «не надо изобретать велосипеда» и «нельзя веровать сквозь зубы». Даря радость тем, кто может ее принять, и радуясь своему дару.

19/03/04

Вещая бессонница

О новых стихах Владимира Салимона

Нельзя откладывать на завтра то, что должно делать сегодня. О книге стихов Владимира Салимона «Опрокинутое небо» можно было писать уже месяца два назад. Не находилось слов. Казалось (да и сейчас кажется), что любое «суждение» о веренице нежных и тревожных, хрупких и царапающих душу стихотворений пройдет мимо их трепетной сути. Стихи Салимона — чудом овеществившаяся внутренняя речь, сопротивляющаяся истолкованию и отвергающая оценку. Затруднительно рецензировать полусонное бормотание, домашние шутки, подслушанный плач. Перечитывай, шевели губами, узнавай то, что смутно клубилось в душе — и не лезь со своими объяснениями. Кому надо — без тебя расслышит. Настоящим жить приходится,/ а не хочется порой./ Хорошо, что Богородица/ за меня стоит горой. // Лес встает стеной над берегом./ Не шелохнется река./ Психопатам и истерикам/ страшно здесь наверняка. // Чье-то жаркое дыхание/ ужасает их в ночи,/ маятника колебание/ или пламени свечи.

Однажды попав в колдовской мир Салимона (а со мной это случилось несколько лет назад), ты воспринимаешь его голос примерно так же, как сам поэт шелест листьев, хруст веток, всхлипы ветра, скрип двери, бормотание ручейка. Слушать — сладко и мучительно, не слушать — невозможно. У речушки язык без костей./ День и ночь напролет/ не смолкает она меж камней./ Нам уснуть не дает. // Чтоб заставить ее замолчать,/ если б только я мог/ на уста наложить ей печать,/ иль навесить замок. // С боку на бок ворочаюсь я./ По реке за окном/ уплывают в чужие края/ поликлиника и гастроном. Слов не найти. Хватит и того, что прошептал поэт. Недоуменный и встрепанный, печальный и добрый, уязвленный несовершенством дольнего мира и — в тысячу раз больше — любовью к этому миру. К скрипящим дверям, прохудившемуся потолку, холодному ветру в поле, вороньему митингу, прокуренному тамбуру электрички, станционному буфету с вермутом и кагором, разбитой мостовой заштатного городка. К последнему уюту, что то ли напоминает о потерянном рае, то ли его неуклюже пародирует. К властительному простору, что одновременно манит и пугает. К колдобинам истории и сумеркам будущего. К божественной выси и обжигающему сугробу, в который валишься, заглядевшись на звезду. И к бесконечному разнообразию заурядных и вещих звуков, теребящих наши одинокие души. За полночь слышится мне/ скрип тормозов вдалеке,/ в предгрозовой тишине/ гул голосов на реке. // Жизнь моя не удалась — / Думаю я, потому,/ что над волнами кружась,/ листья летят за корму. // Держит трамвайчик речной/ путь неизвестно куда,/ и под неяркой луной/ тускло мерцает вода. Дальнейшее — молчанье.

Так я и молчал, предполагая, что придет новый информационный повод и «за компанию» о Салимоне тоже что-нибудь скажется. А на повод я рассчитывал потому, что книга «Опрокинутое небо» была первой в серии «Ближний круг». Предполагалось, что каждый ее выпуск будет плодом диалога писателя и художника (в «Опрокинутом небе» стихи Салимона соседствуют с графикой Татьяны Назаренко). Сообщалось о скором выходе еще нескольких книг. Проект этот осуществлялся Центральным выставочным залом «Манеж».

Ночью 14 марта вместе с Манежем сгорел почти весь тираж «Опрокинутого неба» (кроме тех книг, что авторы успели раздарить друзьям; в магазины, кажется, ушло совсем немного экземпляров). А также буквально накануне отпечатанные книги Николая Климонтовича — Анны Бирштейн и Вячеслава Пьецуха — Алексея Ганнушкина. Дождался я «информационного повода».

Вот и все. О том, как хрупок и ненадежен наш бедный и прекрасный мир, Салимон пишет давно. Не слышим. Нам не до стихов. Не до ночных шепотов и скрипов. Не до жалости к бредущим по дорогам. А мнимый Манеж с подземными гаражами будет краше настоящего.

Между прочим, первый раздел сгоревшей книги Салимона называется «На птичьих правах», второй — «Мнимое и настоящее». Опрокинутое небо/ выглядит, как смерть героя,/ средь некошеного хлеба/ павшего на поле боя. // Обретя свободу, рядом/ конь каурый бьет копытом,/ под его недобрым взглядом/ муха пляшет над убитым.

25/03/04

Обманчивый март

Первое ощущение от мартовских журналов: читай — не хочу. Романное половодье. Крупные прозаические вещи появились и в «Знамени», и в «Октябре», и в «Урале», и в «Новом мире». Правда, тамошний «Кандидат» Анатолия Азольского назван повестью, но мы-то знаем, что событий в любой его повести и на эпопею хватит. Их и впрямь хватает. Растиньяк из Павлодара (правда, без дворянской родословной и подобающих иллюзий) в предзакатные годы советской власти завоевывает Москву. Женитьба на дочери вельможного академика не закрывает, а открывает сюжет. Потому что за первым торжеством следует череда неудач нахрапистого нувориша: сперва жена отлучает его от супружеского ложа (хотя объединяет молодых людей исключительно мощное взаимное сексуальное влечение, а почему академикова дочка должна исполнять суровый наказ родителей толком не объясняется), потом, когда лишенный жениных ласк герой утешается в объятьях парикмахерши, его выслеживают супруга с тещей, за разводом следует изгнание из трехкомнатного рая, а параллельно из НИИ, где наш покоритель столицы вознамерился совершить великое открытие (с чего бы это?), но пал жертвой интриг двух конкурирующих академиков (в дальнейшем делается намек, что именно попытка стать Ломоносовым явилась истинной причиной изгнания зарвавшегося провинциала из вельможного дома — а аморалка была спровоцирована). Новое восхождение на вершины обусловлено помощью бывшего земляка (журналиста по форме, чекиста по содержанию — за каким чертом понадобился ему герой, понять затруднительно) и опекой недремлющих органов (симпатия? вербовка? использование? — разбери, кто умный). Секс, политика, диссидентство, уголовщина и желание отмстить неразумным хазарам (переплюнуть экс-тестя и всяко ему напакостить) образуют густую солянку. Коли хлебать большими ложками, то вроде бы горячо, наваристо и остро. Распробуешь — призадумаешься. (Кажется, что-то подобное говорил Щедрин. Не про повесть Азольского — про русскую жизнь.) К примеру, лихо раскручен сюжет с «перекрестным опылением»: студентки, провалившие зачет, платят натурой преподавателю. Но не своему, а из другого института. Который благодарно шлет коллеге своих двоечниц. Оно, конечно, здорово. Только непонятно, почему такой обмен лучше страхует от обвинений в аморалке, чем заурядное решение («не отходя от кассы»). Есть и другая заковыка. Наш секс-мастер временами раздражается — девицы все идут да идут. Иные специально хватают неуды, дабы плоть потешить. Больше их, видимо, приголубить некому. Ну а бедняга вынужден вкалывать. Спрашивается, зачем? (Денег за постельные подвиги не платят.) Такая же тайна, как отношения с гэбэшниками, служебные перемещения, изначальная напасть. Символически все это должно изображать конец коммунистической эпохи (у героя под занавес помирает партийный и противный отец) и наступление новых (тоже хреновых) времен — герой делает все, чтобы вылететь из партии. Самое смешное, что откровенная нескладуха написана вполне «по-азольски» — азартно, напористо, с драйвом.

Кроме того, в «Новом мире» можно прочесть подборки стихов Инны Лиснянской («Сверчок») и Ирины Ермаковой («Царское время»), отличный рассказ Бориса Екимова «Ралли» (международный автопробег глазами жителей заброшенного донского хутора), обычный (для автора) рассказ Юрия Петкевича «К бабушке, в Бекачин…» и «святочный рассказ № 13» Дмитрия Галковского «Девятнадцатый век». Это о Розанове. На рассказ не похоже. Похоже на все тексты Галковского. На фоне типовых опусов о Розанове (около Розанова, в духе Розанова) может показаться, что у Галковского есть мысли. Об «опытах» главного редактора «НМ» Андрея Василевского (пять коротких ернических верлибров на политические темы) сказать ничего не могу: чувством юмора обделен смолоду не был, а объяснять, почему не люблю фашистов (коммунистов, каннибалов и их утонченных адвокатов), надоело.

В «Октябре» романом значится «Брат и благодетель» Михаила Левитина. На сей раз вождь театра «Эрмитаж» обошелся без обериутских заморочек (правда, один из героев режиссер и поэт футуристической складки), но от этого ясности в тексте не прибавилось. Время действия — 1917–1945 годы. Место действия — США (где обретается главный герой, «брат и благодетель»), Европа (куда он временами наезжает) и страна Советов (где маются его близкие). Все очень грамотно — история, ирония, лирика, человечность, семья, чекисты, патриотизм, политика, ломающая добрую частную жизнь. Ругаться неохота — может, кто-то и поймет, что хотел сказать автор своим произведением. Рекомендую не оставить вниманием верлибры Михаила Жванецкого (так сказать, Жванецкий вне эстрады), подборки стихов Бахыта Кенжеева и — особенно — Михаила Поздняева.

И для «Урала» роман сыскался. Дмитрий Бавильский, с равным успехом подвизающийся на нивах критики, стихотворства и прозы, дал своему капитальному созданию впечатляющее имя — «Ангелы на первом месте». (Другой роман Бавильского анонсируется «Новым миром». Там название еще круче — «Нодельма».) Продолжение (не окончание!) следует — вот я и подожду минимум два месяца. «Весной между домов висит отчаянно зевающая пустота, и в ней совершается круговорот влаги и хляби, отчего хлюпающая под ногами грязь кажется всепроникающей, а возвращение вечером, после спектакля, домой — реальной проблемой». К постижению таких текстов готовиться надо основательно. Пока же рекомендую рассказ Дарьи Симоновой «Жизнь удалась» — пусть заголовок истрепанный, зато текст свежий.

Вот и получается, что единственный полновесный роман — в «Знамени». Это «Качество жизни» Алексея Слаповского, о котором подробно будет рассказано позднее. Здесь же любопытная подборка рассказов Марии Лосевой «Фобии города» (особенно удачен жутковатый «Ларец»).

Как и «Новый мир», знамя печатает стихотворения Инны Лиснянской («Воздушные виадуки»), приведу одно из них: Много пишу. Жизненных сил избыток/ В стих загоняю — это одна из пыток, // Данных скорей землей, а не добрым небом,/ Данных не светлым духом, а черным хлебом. // Много пишу./ Но богоборца везучесть — / Это есть вера, помноженная на участь/ Иова, что из отрепьев и струпьев гноя/ К Богу возносит свое всепрощенье земное.

Вторая часть переписки Георгия Владимова и Льва Аннинского (в мартовском журнале представлен эпистолярий 1992–98 годов) захватывает не меньше, чем первая. Должно отметить, что Аннинский, очень во многом расходясь с Владимовым, не пытается свои разногласия затушевать, «пристроиться» к писателю либо подтянуть его к себе. Дружеская приязнь и страстное желание понять другого (именно как другого) не отменяют возможности острого спора — Аннинский имел основания назвать свою публикацию «Удары шпаги». Что же до разъяснения после двоеточия («о Георгии Владимове»), то в нем все-таки лишь половина правды — автопортрет здесь так же интересен и выразителен, как портрет. Уверен, что пристрастные и часто раздраженные письма Аннинского окажутся в числе важнейших «домашних» источников по новейшей истории России.

В конференц-зале подводятся литературные итоги минувшего года. Здесь всего занимательнее выступление директора Дома книги «Москва» Марины Каменевой и издевательское эссе Романа Арбитмана «Фантомы разбушевались. Массовая литература — 2003». Впрочем, бушуют вышеозначенные существа отнюдь не только на просторах детектива и фантастики.