Другая интересная «дружбинская» проза — повесть Дениса Гуцко «Там, при реках Вавилона». Гуцко, ныне житель Ростова-на-Дону, родился в 1969 году в Тбилиси, служил в армии на исходе советских времен — автобиографизм повести виден невооруженным глазом. Армия ломает мальчика, а параллельно рушится Союз: место действия — «тихий» азербайджанский городок, в котором, не смотря и смотря на «контролирующую обстановку» воинскую часть, идут армянские погромы. Текст цепляет не только фактурой, но и истовым желанием автора разобраться в себе и всеобщем озверении. Кажется, Гуцко выплеснул все, что копилось годами, — тбилисское детство, участь всегдашнего чужака (русский — в Тбилиси, «чурка» — в армии), армейскую боль, ужас крушения империи и не меньший ужас знакомства с «повседневной» подлостью, осмысление «большой истории» через историю рода (судьбы и характеры деда и бабки). Как водится у молодых, захлеб уживается с зацикленностью на себе. Пока Гуцко обещает больше, чем дает. При всем сочувствии к автору — как и к любому человеку, претерпевшему серьезные испытания, — не забудешь, что читал уже не раз и об армейском беспределе, и о националистическом остервенении. Но обещает Гуцко много.

От Гуцко естественно перейти к другому «вечному солдату» — «Новый мир» (№ 2) печатает повесть Олега Ермакова «Возвращение в Кандагар». На исходе 80-х «афганские рассказы» Ермакова вывели его на литературную авансцену, а роман «Знак зверя» (1993) был воспринят многими несхожими критиками (например, Ириной Роднянской, Александром Агеевым и вашим обозревателем) как крупное событие. (Я и сейчас так думаю.) Попытки Ермакова сменить тему удачи не принесли — затянутый и невнятный роман «Свирель вселенной» (публикация тянулась долго) вызывал сперва вежливое недоумение, а позднее — досаду. Сейчас писатель вернулся. Хотя главное событие повести — поездка в Россию героя, некогда воевавшего в составе «ограниченного контингента», а потом оказавшегося чужаком в «родном» Таджикистане, история эта живет при свете Афганистана. И в таком освещении естественно и не тривиально смотрятся и недоля бывших солдат, и таджикистанская смута, и обманчивая идиллия русской деревни, и далекое прошлое, и то будущее, которого не знают персонажи, но знают читатели.

Не все же, однако, печалиться. «Новый мир» дарит нас окончанием опуса Людмилы Улицкой «Искренне ваш Шурик». Не плачь, читатель — еще не вечер: ты еще встретишь милого Шурика, он пока не всех прекрасных дам удовлетворил. Это была лишь первая часть мыльной ретро-оперы. Не ждать же, покуда сочинительница соорудит следующую(ие), а Шурик утратит потенцию. Ведь коли грянет финал, «Эксмо» сразу завалит парфюмерным изделием все лотки бескрайней отчизны, и тонный журнал останется внакладе…

Несомненно стоят внимания очередной этюд из «Литературной коллекции» Александра Солженицына (роман Георгия Владимова «Генерал и его армия» оценен высоко, но и здесь не обходится без укоров за то, что Владимов пишет не вполне «по-солженицынски»), превосходная статья Сергея Маркедонова «“Вестфальская” Россия. Черты российского регионализма рубежа XX–XXI веков» (не так уж благостно обстоит дело с нашими, якобы «вертикально выстроенными» губерниями-республиками; не так уж далеко ушли мы от надсадно проклинаемого — исторически вынужденного — разброда ельцинской эпохи) и уже упоминавшаяся в нашей газете подборка рассказов Евгения Шкловского «Спальный район» (с сожалением снова откладываю разговор о его новой прозе до лучших времен).

В «Знамени» вакансию «главной прозы» занимает опыт Анатолия Королева — «Быть Босхом. Роман с биографией». Роман — это макабрическо-философические истории из жизни великого и ужасного живописца-визионера, пожалованного суетливым XX веком себе в предтечи. Биография — это биография Королева, которому в начале 70-х пришлось служить воендознавателем в дисбате на Южном Урале. (Рифма к Гуцко и Ермакову. Да и отчасти и Кузнецову.) Засунули в этот ад лопоухого выпускника пермского филфака органы госбезопасности: а не читай самиздат, не водись с диссидентами и вообще много об себе не понимай. Там-то лейтенант и сочинял роман о Босхе. Параллельно шкурой постигая материю зла. В тексте хватает фирменных королевских заморочек — ядовитых красивостей, настырной символики, высокомудрых трюизмов о Зле, Красоте и Богооставленности, но роман не вызывает того раздражения, что преследовало меня при знакомстве с другими книгами Королева 90-х годов («Голова Гоголя», «Эрон», «Человек-язык» и проч.) Какая-то жизненная сила есть не только в «реальных», но даже и в «босховских» эпизодах.

Увы, ничего доброго не могу сказать о фантастической притче совсем молодого Арсения Данилова «Мир ванн». Представляясь читателю, Данилов в частности пишет: «У Виктора Пелевина учусь пользоваться русским языком». Оно и видно.

Из самых сильных февральских впечатлений — многолетняя переписка Георгия Владимова и Льва Аннинского. Публикация не закончена, но уже сейчас должно в ноги поклониться Аннинскому за то, что он письма эти сохранил, скомпоновал, откомментировал и открыл публике.

«Октябрь» (№ 2) богат не только окончанием романа Василия Аксенова «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (о нем — на будущей неделе), но и занятным рассказом Андрея Геласимова «Зиганшин-буги» — этюд на тему и в стиле «ранних 60-х», видимо, должен войти в обрамление его романа «Рахиль». Здесь же лихие и заковыристые экзерсисы Сергея Солоуха о «Коллегах» (Александре Чудакове, Игоре Клехе, Владимире Сорокине, Сергее Самойленко, Анатолии Гаврилове и том же Геласимове).

Славных поэтических подборок в феврале достаточно: Александр Тимофеевский — в «Новом мире» и «Знамени», Владимир Салимон — в «Октябре», Лев Лосев — в «Знамени» (а также в № 1 «Звезды», где соседствует с Александром Кушнером). Увы, места для цитат уже нет — читайте сами.

27/02/04

Торжество Читателей

Лауреатами премии Александра Солженицына стали Владимир Бортко и Евгений Миронов

Неизменное жюри Литературной премии Александра Солженицына (в него, кроме самого писателя, входят Людмила Сараскина, Наталья Солженицына, Павел Басинский, Валентин Непомнящий и Никита Струве) почтило создателей телевизионной версии романа «Идиот». Решение может показаться неожиданным. Впервые награда вручается не за «общий вклад», а за конкретную — причем недавнюю — работу. Впервые же премии удостоены не литераторы (к которым можно отнести и философов, историков, филологов), но мастера совсем другого искусства. Формальным ответом на недоумения может служить заявление жюри трехлетней давности, где сообщалось, что к рассмотрению будут привлекаться и «значимые действующие культурные проекты». Ответом содержательным стали формулировки нынешнего вердикта.

Владимир Бортко награждается «за вдохновенное кинопрочтение романа Ф. М. Достоевского “Идиот”, вызвавшее живой народный отклик и воссоединившее современного читателя с русской классической литературой в ее нравственном служении». Евнений Миронов — «за проникновенное воплощение образа князя Мышкина на экране, дающее новый импульс постижению христианских ценностей русской литературной классики». Режиссура и актерское мастерство высоко оценены не как таковые, но как средства «прочтения» великого романа и приближения его к современной аудитории. Другое дело, что не будь Бортко и Миронов замечательными мастерами, они не сумели бы достойно исполнить «литературную миссию». А что миссия эта достигла цели, стало ясно с первых серий: публика не только приникла к экранам, но и бросилась в книжные магазины, возрос читательский интерес не к одному лишь «Идиоту», но и к другим романам Достоевского. Это победа, бесспорная, надо надеяться, и для тех, кто не считает сериал кинематографическим шедевром, оспаривает те или иные художественные решения его авторов.

Безусловно просветительский успех «Идиота» связан не только с умной режиссурой Бортко и потрясающей игрой Миронова, но и с работой всей творческой группы. Не преуменьшая заслуг оператора, художников, блистательных исполнителей многих ролей, трудно удержать вздох сожаления из-за того, что жюри «обошло» Инну Чурикову. Да, формально ее роль относится ко «второму плану». Но в том и проявилась мудрость Бортко, что он (в отличие от многих интерпретаторов Достоевского — ученых и художников) увидел подлинный масштаб генеральши Епанчиной, грандиозное значение этого персонажа — и доверил роль Чуриковой. Без нее и фильм вышел бы иным, и рисунок роли Мышкина-Миронова сложился бы по-другому, и «импульс к постижению христианских ценностей русской литературной классики» был бы слабее.

Премия Солженицына называется «литературной». Нынешнее решение не колеблет, но укрепляет этот значимый эпитет. Потому что литература не существует без читателей, а истинный читатель не только постигает мысль автора, но и приобщает к открывшемуся ему опыту других. Кто-то — только своих родных, детей, близких; кто-то — многомилионную аудиторию. Такие замечательные читатели и стали новыми лауреатами премии Солженицына.

02/03/04

Имидж превыше всего

Как формировался миф о стабильности

В июне 2000 года, впервые вручая Государственные премии РФ в области литературы и искусства, новоизбранный президент Путин сказал о «некотором безразличии» государства к культуре, тем самым дав понять, что такое положение дел его не устраивает. Нет оснований сомневаться в значимости этой реплики — внимание к культуре безусловно входит в имидж Путина. Еще будучи премьером, он почтил своим присутствием открытие XII Московской международной книжной ярмарки (ни раньше, ни позднее там не появлялись лица столь высокого ранга) и встретился с членами российского Пен-клуба. Одним из последних по времени жестов президента стало посещение вдовы Виктора Астафьева в селе Овсянка под Красноярском. В июне 2003 года на заседании Госсовета Путин едва ли не идеально сформулировал две основные задачи государства в сфере культуры — «защитить свободу творчества и обеспечивать доступность культуры для граждан», заметив, что «при этом распределение средств на нужды культуры должно быть публичным и прозрачным».

Культурная политика минувших четырех лет была внешне эклектичной, но по-своему последовательной. Ущемлений свободы творчества не наблюдалось (пошлые нападки «Идущих вместе» на Владимира Сорокина были «общественной», а не государственной акцией и в конечном счете способствовали продвижению «элитарного» автора в массы), бюджетные ассигнования на культуру худо-бедно возрастали, особое внимание государство уделяло крупным проектам, укрепляющим его державный имидж. Мнение культурной элиты могло грубо игнорироваться (как в истории с возвращением михалковского гимна, против которого страстно боролась едва ли не вся интеллигенция) или деликатно учитываться (предложение вернуть на Лубянку «железного Феликса» осталось без последствий). В августе 2001 года школьные учебники новейшей истории порицались за небрежение демократическими ценностями, в ноябре 2003 — за антипутинские цитаты: главное — не нарушить баланс, создать видимость стабильности и зоркой объективности власти. Постоянно звучащие тезисы о единстве российской истории и выраженная ностальгия по советчине (начало этих явлений коренится в ельцинской эпохе), пышное празднование 300-летия Петербурга и особая забота о статусных объектах, что могут выигрышно представлять страну за ее пределами (Большой и Мариинский театры, Эрмитаж), успешная борьба Минпечати за право России стать почетным гостем Франкфуртской книжной ярмарки (с последующей отправкой во Франкфурт более ста писателей) и возрастание роли государства в кинопроизводстве (только так можно догнать и перегнать Голливуд), крупные меценатские проекты (обычно с «экспортным» акцентом) и эффектные дары бизнеса государству (приобретение пасхальных яиц Фаберже), оголтелое засилие попсы на ТВ (свобода!) и перманентные всплески истерики по этому поводу (культура!) — все это работало на миф о достигнутой стабильности, национальном примирении и державной мощи. В печальной и очень показательной истории с возвращением «балдинской коллекции» противоборствующие стороны были заняты формированием имиджа России не меньше, чем сутью проблемы: министр культуры Михаил Швыдкой заботился о его «европейском» и «правовом» оттенках, его оппоненты спекулировали на «исторической памяти», но заклинания о государственных интересах звучали с двух сторон.

Власть заботилась о том, что могло укрепить ее репутацию, предпочитая «готовые» модели и ценности (в этом плане «Черный квадрат» равен изделиям Фаберже, а установка на юбилейные празднества — заботе о компьютеризации школ). Куда хуже дело обстояло с поддержкой творческих новаций и серьезной рефлексии над прошлым. То и другое подразумевает ответственный выбор, а не желанное благолепие. «Культурный имидж» удался лучше, чем решение конкретных проблем.

По числу книжных наименований Россия выходит в лидеры, но качественные книги (прежде всего, художественная и научная литература) труднодоступны даже в губернских городах. Библиотекам по-прежнему не хватает средств на закупку новейшей литературы. Федеральная программа споспешествует появлению ряда достойных изданий, но многочисленные проекты (включая научно подготовленные собрания сочинений классиков) осуществляются годами, с огромными трудностями, зачастую без государственной поддержки и всегда мизерными тиражами. Обещанный к концу 2003 года первый том «Большой российской энциклопедии» так и не вышел, хотя издательство пережило ряд реорганизаций — зато издан первый том «Новой российской энциклопедии», издания, затеянного теми бывшими «энциклопедистами», что покинули фирму, некогда почитавшуюся образцовой. За гибелью саратовской «Волги» последовала недавняя смерть красноярского журнала «День и ночь»; причина та же — презрительное равнодушие местных властей. Ныне в России остался один полноценный журнал, издающийся за пределами Москвы и Питера, — екатеринбургский «Урал». (При этом положение московских и питерских журналов тоже не слишком радостно.) Проблема отношений с «близким начальством» стала едва ли не главной в жизни многих провинциальных театров и музеев, хотя вести о подвижниках, организующих очередной фестиваль (семинар, чтения, симпозиум) доходят со всех концов страны.