Но мы забежали вперед. Прежде чем имя главного лауреата стало явью, Павел Басинский и Наталья Иванова рассказали, как напряженно спорило пестрое жюри, как рваная и клочковатая проза-2003 оттеснила высокую поэзию минувшего года, как спонтанно (приведя в изумление самих судей) сложилась лауреатская тройка. Далее по традиции академики произносили похвальные слова премированным сочинениям, а лауреаты держали ответные речи. И вновь правила бал непредсказуемость: из шести ораторов присутствовал в зале лишь один. Он-то в итоге и оказался лауреатом, что ясно свидетельствует: фортуна слепа, да не совсем. Трое прозорливых номинаторов прислали свои апологии из прекрасного далека: Михаил Эпштейн, славящий Пелевина, — из Нью-Йорка (его речь зачитала Наталья Иванова, вспомнившая свое студенческое знакомство с Эпштейном), а номинировавший Арабова Сергей Боровиков (партию исполнил Леонид Бахнов) и адепт Стругацкого Роман Арбитман (его роль сыграл некто в маске — говорят, похоже) — из Саратова. К сожалению, Борис Стругацкий не смог прибыть в Москву из Питера, а Виктор Пелевин — из Внутренней Монголии (Шенгенской зоны), но их благодарные речи были оглашены президентом АРСС. Пелевин, в частности, заметил, что награда ему особенно дорога потому, что председателем жюри был Басинский, чью взыскательность лауреат познал еще в оны годы, сдавая будущему судье зачет по истории советской литературы.

Басинский в долгу не остался. В своей (очень короткой) второй речи он объяснил, почему все-таки премированы именно эти три писателя: Арабов — потому что написал настоящий роман, Стругацкий — потому что живая легенда, Пелевин — потому что горячо любит критиков (особенно — самого Басинского и автора этих строк). Тут и пришла пора назвать имя главного лауреата. Вы-то его уже знаете — в зале было иначе. Перебор… и квинта вновь/ Ноет-завывает;/ Приливает к сердцу кровь,/ Голова пылает. // Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,/ С голубыми ты глазами, моя душечка!

Награждение Арабова встретили веселыми и дружными аплодисментами. (Впрочем, уверен, что и двух других лауреатов приветили бы с не меньшим энтузиазмом.) Победитель был зримо обрадован и произнес славный спич, лейтмотивом которого стало чувство удовлетворения от «безденежности» премии. Если бы спонсоры по-прежнему выдавали бы долларовую составляющую, Арабову было бы, во-первых, неловко перед Стругацким, которого он почитает одним из своих учителей, а во-вторых, непременно пришлось бы ссужать многочисленных сотоварищей энными суммами (такая история, по его словам, приключилась с первым лауреатом «григорьевки» — Иваном Ждановым). Что за горе? Плюнь да пей!/ Ты завей его, завей/ Веревочкой горе!/ Топи тоску в море!

В соседнем зале лауреатов (нынешнего и прошлых лет), членов АРСС, гостей и журналистов ждали блины вкупе с надлежащими напитками и заедками. В ходе пирушки обнаружились три неоспоримых истины. Первая: из всех искусств для нас важнейшим является кино. Обоснование: лауреаты большой «григорьевки» трех последних лет (Андрей Дмитриев, Марина Вишневецкая, Юрий Арабов) — выпускники ВГИКа. Второе: премиальный сюжет (с деньгами или без оных) продолжать надо. Обоснование: достаточному числу нехудших литераторов эта премия по-настоящему дорога. Третье (и трехчастное): названа премия правильно, Аполлон Григорьев — чудо, а «Цыганская венгерка» — чудо из чудес. Обоснование (в том числе для тех, кто алкал других итогов): Бассан, бассан, бассана,/ Бассаната, бассаната,/ Ты другому отдана/ Без возврата, без возврата…/ Что за дело? ты — моя!/ Разве любит он, как я?

19/02/04

Отложенный выбор

Определилась пятерка «повестей года»

Список соискателей премии имени Ивана Петровича Белкина неожиданностей не принес и резких возражений не вызывает. Не так много удачных повестей появилось в минувшем году, и хотя члены жюри под председательством историка литературы Мариэтты Чудаковой (телеобозреватель Владимир Познер, поэт Евгений Рейн, прозаик Алексей Слаповский и критик Карен Степанян) наверняка какое-то время поспорили, думаю, что решение далось им сравнительно легко.

Борьбу за премию, измысленную два года назад издательством «Эксмо» и журналом «Знамя», продолжат повести Андрея Дмитриева («Призрак театра» — «Знамя» № 6), Владимира Курносенко («Прекрасны лица спящих» — «Дружба народов» № 2), Ирины Поволоцкой («Юрьев день» — «Новый мир» № 12), Валерия Попова («Третье дыхание» — «Новый мир» №№ 5–6) и Михаила Тарковского («Кондромо» — «Октябрь» № 3). Все, как видим, напечатаны ведущими журналами («Новый мир» чуть обошел собратьев), что не удивительно: где еще повесть (не роман и не рассказы, складывающиеся в сборник) можно опубликовать? Столичная прописка изданий вовсе не привела к пресловутому (на мой взгляд, совершенно мифическому) «литературному москвоцентризму»: Курносенко живет во Пскове (перебравшись туда из Челябинска), Попов — в Питере, а Тарковский — по сибирским охотничьим заимкам. Гендерные и поколенческие нормы тоже соблюдены: есть прекрасная дама, есть без пяти минут патриарх (Попов), есть сравнительно молодой (это не столько возраст, сколько статус, предполагающий восхищенные «ахи») Тарковский. Дабы покончить с задачей решенной, могу лишь посетовать на то, что судьи обошли «Трио для квартета» Елены Холмогоровой («Дружба народов» № 10), на мой взгляд, имеющую больше достоинств, чем три (если не четыре) из пяти вошедших в шорт-лист работ. Но после драки кулаками не машут — теперь надо угадывать будущего победителя.

Игра в «угадайку» сложна всегда, но в случае с третьей премией Белкина — особенно. Не любой ее итог меня обрадует — ни один не удивит. Проза Тарковского с повторяющимися фактурно-таежными деталями, духом мужского одиночества и невнятными психологическими вибрациями кажется мне редкостно однообразной и откровенно эпигонской (Юрия Казакова и Виктора Астафьева лучше читать в подлинниках), но «Октябрь» и «Новый мир» печатают сибирского отшельника охотно, а критики хвалят за свежесть взгляда и почвенную мускулистость. К тому же «молодой», из глубинки и гран-при пока не получал. Попов, чье «Третье дыхание» не сильно отличается от его прочих исповедально-иронических опытов последних (исповедальных — до нарушения приличий, иронических — до кавээнных реприз), напротив, классик и мэтр. Обаяние, присущее прозе его «золотой поры», в какой-то мере сохранилось (старая любовь не ржавеет). Да и наградами совсем не избалован. Поволоцкая печатается мало, старательно шлифуя свои ретро-сказовые истории. Шесть лет назад ее «Разновразие» было удостоено малой «аполлонгригорьевки» (премия тогда вручалась в первый раз) и вызвало много сочувственных толков. «Юрьев день» не менее вкусен. Повесть «Прекрасны лица спящих», по-моему, уступает предыдущей работе Курносенко — «Свете тихий», что была проигнорирована другим белкинским жюри. Вот и будет «компенсация» — резонная, ибо тихий проникновенный голос тонкого, совестливого и человечного прозаика слышен и здесь. (Кстати, именно Курносенко глупо обделен вниманием критики.) О повести-трагедии Дмитриева было говорено подробно (см. «Время новостей» от 7 июля 2003) — ее я полагаю главным литературным событием минувшего года. То, что «Призрак театра» даже не выдвигался на премию Аполлона Григорьева, объясняется просто: эту премию Дмитриев получил два года назад за «Дорогу обратно» (вошедшую тогда и в белкинский шорт-лист). Допускаю, что и в нашем сюжете сработает фактор «перенагражденности». А может быть, и нет.

При выборе лауреата судьям придется солонее, чем вчера. Ясно, что любое их решение вызовет протесты. Но не менее ясно другое: у всех пяти соискателей есть немало приверженцев — они будут по-настоящему рады.

21/02/04

Человек «большого времени»

Памяти Сергея Аверинцева

В Вене на 67-м году жизни, после долгой и тяжелой болезни, скончался Сергей Сергеевич Аверинцев. Он был членом-корреспондентом РАН и действительным членом нескольких иностранных академий. Филологом-классиком, византинистом, переводчиком. Автором популярных словарных статей (в «Философской энциклопедии» и «Мифах народов мира»), спокойно объяснявшим гражданам воинственно атеистического государства, что такое христианство, и создателем трудов, вполне понять которые могут считанные специалисты. Народным депутатом СССР, входившим в Межрегиональную группу. Лауреатом престижных отечественных и международных премий. Одним из самых ярких русских гуманитариев второй половины ХХ века, отнюдь не обделенной замечательными талантами. Все это важно, как всегда важны факты, составляющие жизнь, — и все это меньше, чем тавтологичная формула: он был Аверинцевым.

Аверинцев рано (начало 70-х) стал даже не «культовой фигурой», но живым мифом. Едва ли не каждая его статья становилась предметом восхищенных обсуждений отнюдь не только в профессиональной среде. На его публичных выступлениях зачастую яблоку было негде упасть. Далеко не все читатели-посетители могли сполна оценить тонкость и смелость исследовательских концепций, но ощущение события, встречи с незаурядной и стоящей вне систем личностью, было, пожалуй, у всех. Конечно, покорял невероятный масштаб собственно знаний, конечно, влекли запретные темы и сюжеты (от обращений к Священному Писанию и трудам отцов Церкви до экскурсов в новейшую западную философию и словесность), но все-таки главное было в ином — невероятном и в то же время естественном сочетании свободы и культуры, учености и интимности, последовательности (даже категоричности) и такта, серьезности и улыбчивости. Когда Аверинцев, рассказывая о желании святого Фомы стать доминиканцем, называл это «грандиозным скандалом», а самого Аквината (родственника многих государей) — «мальчиком из хорошей семьи», он не осовременивал коллизию и тем паче над ней не иронизировал, но заставлял публику пережить «чужую» проблему как самую что ни на есть свою. Стиль аверинцевских лекций был неотделим от их сути. Читая Аверинцева, слышишь его неповторимый голос (в прямом, «физическом», смысле) и видишь спектакль, напоминающий о тех, что прежде разыгрывались в его лекциях.

Артистичность и неотделимая от нее популярность опасны, ибо обаятельное лицо рассказчика может оказаться важнее, чем суть рассказа. Так случалось (и по сей день происходит) с Честертоном, которого Аверинцев горячо любил (давая понять, что надо бы тут быть посдержанней) и часто с удовольствием цитировал (обычно именуя при этом Честертона «легкомысленным писателем»). Ясно, что Аверинцев, назвавший филологию «службой понимания», высоко ценивший дух смирения старых книжников и ученых, полностью подчиненных толкуемому слову, напряженно переживал эту проблему. Дело усугубляли кулуарные шепотки о «ненаучности», «звездной болезни», «эстрадности» и даже «даровании, которое не тому досталось». Зная, как твердо умел Аверинцев говорить о слабостях своих героев (например, того же Честертона, Брентано, Гессе или Вячеслава Иванова), можно предположить, что заведомо несправедливые речи о себе он воспринимал не только с юмором. И оставался собой. Быть просто академическим исследователем он не мог и не хотел. Публичные выступления и популярные статьи не были случайностями, как не был случайностью удививший многих поход Аверинцева «во власть». Его гражданское служение продолжало то общественное бытие, без которого невозможно представить себе этого изощренного европейского интеллектуала, всегда ощущавшего себя русским интеллигентом.

В предисловии к сборнику своих статей «Поэты» Аверинцев писал: «Нет, мы не были жертвами истории. Липкий страх, пронзительный стыд, бессильное бешенство — этого хватало; но вот уныния, той мировой тошноты, что сменила в нашем веке байроническую мировую скорбь прошлого века, — чего не было, того не было. Совсем не было. Тайная свобода — она и есть тайная свобода. И к каждому поэту былых времен можно было обращать ту мольбу, которую Блок обратил к Пушкину: Дай нам руку в непогоду,/ Помоги в немой борьбе! Это я пытаюсь объяснить некоторые эксцессы моего слога, мои признания поэтам в любви — не без сентиментальности, не без педалирования… Как быть, когда история литературы — не просто предмет познания, но одновременно шанс дышать «большим временем», вместо того, чтобы задыхаться в малом, жить в Божьем мире, а не в «условиях эпохи застоя»?» И чуть выше: «Поэзия — противоядие против жалости к себе, это надо за ней признать (с оговоркой, что есть противоядия более святые и более чистые)».

Аверинцев был филологом, историком идей, переводчиком, культурологом, публицистом, мыслителем, общественным деятелем… Пытаясь найти для него единственное слово, невольно выговариваешь: поэт. Имея в виду не только его смелые опыты «духовных стихов», завораживающие переложения Книги Иова, переводы византийцев или немецких модернистов. И не только проникновенные статьи о Вергилии, Ефреме Сирине, Державине, Мандельштаме… Он был поэтом в каждом слове, хотя глубже (трагичнее) многих понимал, что поэзией «не заменить ни духовного учительства, ни философского познания, ни, наконец, гражданского действия». Понимал — и оставался поэтом. Сутью своей помогая тем, кто в его голос вслушивался, жить в Божьем мире, а не в условиях той или иной эпохи, дышать, а не задыхаться.

25/02/04

Вспоминая ад

«Дружба народов» (№ 2) завершила публикацию «этнографического романа» Александра Кузнецова-Тулянина «Язычник». Писался роман долго (1998–2002), печатался отнюдь не в быстром темпе (первая часть явилась в прошлом году и даже попала в соискатели премии Аполлона Григорьева), а редактировался не слишком тщательно. Что обидно, потому как автор не только превосходно владеет экзотической фактурой (действие происходит на тех самых Курильских островах, о которых Россия никак не может договориться с Японией) и имеет свой взгляд на курильскую проблему (энергично обличается местная мафия, равнодушная к судьбам простых островитян и готовая ради личной корысти отдать «земной рай»), но и способен писать стоящую прозу. В «Язычнике» есть сильные страницы (например, посвященные рыбному промыслу), колоритные характеры, попытка выстроить детектив, наконец — любовь к Курилам и сострадание тамошним мученикам. Портят дело не столько даже фельетонные интонации и перебор обличительной риторики, сколько парадоксальное сочетание многословия и недоговоренности. Текст, буксуя в затянутых и повторяющихся описаниях трудов, пьянок и интриг, кажется изрезанным — сюжет так и не обретает желанной внятности. То, что мы имеем дело с «журнальным вариантом», ситуацию усложняет: во-первых, читателям дела нет до грядущей книги; во-вторых, еще вопрос, найдет ли Кузнецов издателя; в-третьих, сомнительно, что книжный редактор отнесется к работе строже, чем журнальный — обычно случается наоборот.