Том второй — «Скаковое поле». «На скаковом поле, около бойни…» (первоначальное название повести, 1978) был казнен Дмитрий Лизогуб, народоволец-идеалист, чья духовная чистота изумляла Льва Толстого. Повесть (хоть и вышла в серии «Пламенные революционеры») не только о Лизогубе — она о невозможности, абсурдности, дикости смертной казни (потом эта тема сгустится в «Дороге на Голодай»). И рядом совсем другая история — жизнь великого конспиратора Александра Михайлова, кропотливого организатора покушений на Александра II. Люди предельно разные — судьба одна: негодование, террор, казнь. Нет иного выхода в мире, где Ирод при инструкции, а инструкция при Ироде — об этом, быть может, самый прославленный роман Давыдова, «Глухая пора листопада» (1970). Он в третьем томе. Выход из тенет провокации, запечатленных в «Глухой поре…», ищет любимый герой Давыдова — одинокий, чурающийся сект и заговоров рыцарь революции Герман Лопатин — о нем четвертый том, «Соломенная сторожка, или Две связки писем» (1986), напряженная попытка писателя выйти к идеалу, зная, чему невольно этот идеал послужит.

Итог — «Бестселлер». Здесь сошлись (или хотя бы промелькнули) едва ли не все герои Давыдова. Здесь он в полный голос заговорил о себе. Здесь исповедь сплелась с исследованием, фантасмагория с архивными тайнами, ужас от продолжающего звереть людского сообщества с великой любовью к живой жизни, к свободному духу, что веет, где хочет.

Храм построен. Остается сказать, что один из вариантов романа о Дагмар — «Коронованная валькирия» — готовится к печати в издательстве «Время» (другой — «Такой вам предел положен…» — публиковался в «Знамени» и однотомнике, выпущенном «Эксмо» в 2002 году). 24 ноября в Доме-музее Марины Цветаевой пройдет юбилейный вечер. И правильно, что поэта вспоминать в пристанище поэта.

19.11.2004.

Кто же тут большой?

В ноябрьском «Знамени» запущен эксперимент. В верхней правой части 61 страницы журнала крупными литерами набрано: «“Малая сцена” # 0». Снизу помельче: «Автор проекта — Сергей Чупринин». Чупринин (если кто не знает, главный редактор «Знамени») объясняет суть и задачи нового проекта на следующей странице: «Произведения, выведенные мной на “Малую сцену”, не лучше и не хуже того, что обычно печатается “Знаменем”.

Они — иные.

Как сейчас говорят, не нашего формата». Далее растолковывается, в чем именно состоит инакость «малосценных» текстов. Опытный и одаренный критик, каким Чупринин бесспорно является, при желании сможет интерпретировать любой литературный факт в том или ином ключе. Возможно, кто-то и проникнется силой столь явственных причин, а меня вот сомнения гложут. Во-первых, давно и, надеюсь, внимательно (простите за самохвальство) следя за нашими журналами, я не вижу ни у одного из них какого-нибудь особенного «формата». То есть предпочтения (идеологические, эстетические, авторские), конечно, есть и у «Октября», и у «Нового мира», и у «Урала», и у «Знамени», но это тенденции, а не константы. Контуры общественно-литературных стратегий ежемесячников различить можно, но не без напряжения. Учитывая при этом (месяц за месяцем) сумму публикуемых текстов и способы их подачи. Плюралистичны (в определенных рамках) все издания — не случайно одни и те же авторы (не только поэты, но и критики) запросто печатаются то в «Звезде», то в «Дружбе народов», то в «Новом мире». «Знамя» же этот самый плюрализм (равно и тягу к экстравагантным новациям) сделало едва ли не своим фирменным знаком. Здесь печатали все, кроме того, что претило взыскательному вкусу редакции. При таком раскладе трудно понять, что же все-таки должно считать «неформатным». Во-вторых, еще менее понятно, зачем и без того толерантному изданию заниматься самоотрицанием, то есть выискав текст, который якобы «не годится», нести его к читателю, пусть и в отдельной упаковке. Впрочем, два первых вопроса можно было бы счесть демагогическими (сводящими проблему к спору о словах), кабы не рифмовались они с тем чувством, что возникает по прочтении ноябрьского «Знамени» в полном объеме. Не вижу я различий между тем, что разыгрывается на «Малой сцене» и тем, что происходит на «Большой». Даже тезис «в толстых журналах… прежде не печатались фэнтези» не помогает: может, и не печатались, но фантастику мы в том же «Знамени» уже видели. И была она примерно такой же свежести, что военно-эротическая поделка Александра Зорича «Мы неразделимы».

С детства запомнив, что не место красит (портит) человека, а человек — место, я без приязни смотрю и на резервации для текстов. И потому, что они мне кажутся надуманными. И потому, что (опять прошу прощения за самохвальство) я люблю свободу. Неотделимую от ответственности. И мне странно, когда главный редактор журнала становится в оппозицию к самому себе. Или, что более вероятно, ее имитирует. Поэтому дальше я не стану пояснять, в каком разделе напечатано то или иное сочинение, предоставив читателю возможность сыграть в угадайку. И проверить себя, обратившись к доступному первоисточнику. Дело в том, что я не вижу принципиальной разницы между стихами Игоря Алексеева (Молчи, скажись больным. / Не ты всему виной. / За ужасом дневным / Приходит страх ночной. / Куда девалась спесь, / Где кончился полет? / Куда уходит весь / Ракетоносный флот? / Унес дымы рассвет. / Опять стучит в виске. / Тяжелый пистолет / Зажат в твоей руке) и Ивана Макарова (Будет все как обещано / Наша тоска туманная — / Это такая женщина, Бедная или пьяная, / Это такая женщина, / Нервная или бедная… / Будет все, как обещано: / Ржавое или медное). Оба автора не графоманы, был бы редактором, напечатал бы и того и другого, азартного читательского интереса ни один (пока! сужу только по «знаменским» подборкам) не вызвал.

А вот разницу между историей Майи Кучерской о короткой любви молодой женщины и девочки-школьницы («Игра в снежки» — на мой взгляд, лучший текст номера; да и без всяких сравнений — прекрасный чистый рассказ) и циклом фантасмагорий Владимира Тучкова на темы сексуальных извращений («Абсолютно голая реальность») вижу отчетливо: Кучерская вглядывается в непостижимую тайну, а Тучков забавит почтеннейшую публику скверностями, якобы их «деструктурируя».

Мне досадно, когда Марина Вишневецкая тратит свой незаурядный дар на интеллектуально-ассоциативную акробатику. Ее эссе «Буквы», конечно, и о филологической самовыучке свидетельствует, и уголок души автора приоткрывает, и выстроено изящно, и, наверно, писателю зачем-то нужно было в своих отношениях с русским алфавитом разобраться… Будь передо мной опус очередного игрока в бисер (имена их, Господи, Ты веси!), возможно и порадовался бы. Но от Вишневецкой ждешь другого — что, впрочем, писателю не указ. Мне давно кажется, что поэт Елена Фанайлова гораздо крупнее своих стихов — нарочито изломанных, нарочито рвущихся к безграмотности, нарочито … нет, не грубых, а грубиянствующих. И, увы, подлаживающихся к победительному «антиканону».

У меня не вызывает доверия «триллер non-fiction» Марины Кулаковой «Живая». Поздним вечером рассказчицу едва не зарезал некий молодой человек, которого, как выяснилось, бросила жена; попав в больницу и изведав всю прелесть постсоветской медицины, она вспоминает, как ее в четыре года едва не изнасиловали, а также о том, как ее изводил и бил ревнивый муж; выбравшись из лечебного учреждения, она вновь вынуждена туда идти с милиционером за вещами, которые стали «вещдоками», и там узнать, что умерла ее соседка по палате (диагнозом у той числилась язва, не лечили ни от чего, умерла от обширного инфаркта); в довершении всех зол рассказчица становится свидетельницей суицида — из окна больницы выбрасывается санитар. Когда Кулакова в авторском предуведомлении сообщает, что в ее истории ничего не наворочено, что все так и было, — я верю. Потому что вообще привык людям верить (и сам врать не люблю — разве что по крайней необходимости). Потому что сам вечерами хожу с опаской. Потому что про больницы знаю, к сожалению, не понаслышке — хотя видел (в том числе и в приемном покое ночью) не только равнодушие и хамство (это уж на кого попадешь — писатели тоже разные встречаются). Я знаю, что мы живем в мире насилия. Я — без преувеличения пишу — счастлив, что конкретной женщине, Марине Кулаковой, достало силы и мужества, чтобы одолеть сгустившееся вокруг нее зло. Я уважаю ее стремление сказать правду (и понимаю, как трудно такой ужас вспоминать и описывать). А текст, который мне предложен, все равно доверия не вызывает. Хотя он четко (но не однозначно!) корреспондирует со статьей Ревекки Фрумкиной «Спасите наши души…» (о господствующем в нашем обществе отношении к душевным болезням как к постыдным причудам). Здесь бы отдать должное редакции, умно строящей номер, но вспоминаю: «триллер» и статья взяты с разных «сцен». Ох.

Напоследок нарушу принцип угадайки. Статья Галины Юзефович «Невозвращенцы» повествует об убожестве современной русской прозы, отсутствии «мейнстрима» (торжественное воцарение которого, оказывается, ожидалось несколько лет назад) и правоте обозревателей гламурно-интеллектуальных изданий, которые рецензируют почти исключительно забугорную словесность. В статье есть очень здравые суждения, есть передержки (думаю от здорового запала), есть бодрый пафос младого племени, готового бросать зажившихся с парохода современности, есть небольшие фактические ошибки, которые мог бы выправить редактор, не повредив при этом концепции. Чего в статье нет, так это эффекта неожиданности, который подразумевает контекст «Малой сцены». Подобные «убийственные» тексты появлялись в «Знамени» не раз и не два. На самой что ни на есть большой сцене. (Не исключу, что и годовые премии получали.) Приязнь к новым талантам и легкая склонность к самоуничижению идут обычно рука об руку. Неожиданностью было бы, напечатай тонкий журнал (хоть попсовый, хоть рафинированный) сочинение о пользе (хотя бы относительной) «Знамени», «Нового мира» и прочих «Дружественных октябрей». Или обрати он внимание своей аудитории на какого-нибудь русского писателя, который: а) не является Сорокиным (Пелевиным, Лимоновым, Прохановым), б) не получил вчера какую-нибудь увесистую премию (вариант: был обойден). Или обзаведись такой журнал какой-нибудь «Иной сценой». Она же — «Уголок старовера».

Не дождемся. А плюрализма в наших старорежимных литературных ежемесячниках хватает и без «малых сцен». На которых, впрочем, даются те же спектакли, что и на «больших». Когда — блестящие, а когда — так себе.

23.11.2004.

Полное олунение

О повести Владимира Маканина «Коса — пока роса»

Рассказы из книги «Высокая-высокая луна» Владимир Маканин печатает в «Новом мире» уже три года. Началом была «Однодневная война» (2001, № 10) — угрюмая политическая притча о чуть было не наступившем конце света. Вялая, ленивая, с фирменными маканинскими скобками и перебоями ритма. И с фирменной же подначкой: ну-ка догадайтесь, что я все-таки имею в виду на самом деле? Догадываться было лень. Давно известно, что Маканину зачем-то нужно время от времени выдавать многозначительные банальности. Так в первой половине 90-х появилось эссе «Квази», а несколько лет назад повесть «Буква “А”», в которую критики старательно накачивали более или менее «большие» смыслы.

Признать, что «Акелла промахнулся», нашему брату трудно — мешает естественное чувство благодарности за давние (и не потускневшие) радости. (Есть, конечно особые любители резать правду-матку, но они, как правило, реализуют свою страсть безотносительно к качеству новой работы известного мастера. То есть, говоря попросту, гнобят писателя именно за то, что у него есть имя.) Это не индивидуальный сюжет Маканина. Совсем не сложно перечислить добрый десяток некогда заслуженно славных литераторов, ныне живущих на проценты с давно добытого капитала. Речь идет не о деньгах (писателей, получающих пристойные гонорары, можно на пальцах счесть) — о репутации. И о новых книгах, которые зачастую являют собой ослабленные версии книг старых. А то и просто нечто несусветное.

Специфика «случая Маканина» в том, что его сочинения не просто вежливо и смущенно учитываются, но квалифицируются (по крайней мере в профессиональной среде) как события. Еще бы — ведь наряду с «квазипрозой» он в 90-е годы написал «Кавказского пленного» и «Андеграунд». Сталкиваясь с решительной неудачей, невольно призадумаешься: а вдруг я тут что-нибудь не расчухал. Посидишь-подумаешь, уцепишься за фразу, что вдруг показалась удачной, за намек, за эпизод — и пошло-поехало. (Так я в свое время «придумал» маканинский «Удавшийся рассказ о любви».) Недописанное — допишем. И жаркий спор учиним. И интерпретаторский опыт западных славистов (а они Маканина любят) непременно учтем. В результате коллективных усилий «нечто» превратится в шедевр.

Сдается мне, что на такую метаморфозу и был рассчитан проект (тут потребно именно это скользкое слово) «Высокая-высокая луна». В нем же главная персона Петр Петрович Алабин, старикан, что обретается в подмосковном дачном поселке и лунными ночами испытывает неодолимое томление. Проще говоря — бабу хочет. Молодую и красивую. А коли хочет, так и может. Не всегда, конечно, получается — бывает, что и пошлют дедка куда подальше. Но иной раз все идет как по маслу. В укор молодым зажравшимся мужьям-импотентам, что вознамерились рулить страной, а удовлетворить и собственную жену не в состоянии. То ли дело Петр Петрович — он не только дрючит и трахает; он — любит. Как говорится, почувствуйте разницу.

Сквозь эту лунно-сенильно-эротическую призму Маканин и предлагает взглянуть на новейшее российское бытие со всеми его политическими, социальными, экономическими и культурными атрибутами. Посмотришь и убедишься: так себе бытие. С грязнотцой история. Пора бы ее свернуть. Не «однодневной войной», так каким-нибудь другим манером. Этим Маканин и занимается в повести «Коса — пока роса» («Новый мир», № 11), которая, видимо, закрывает высоколунный проект. Во всяком случае автор отправляет на тот свет неуемного Петра Петровича, которому вместо молодой дачницы Анечки довелось совокупляться (сперва по ошибке, потом — по принуждению, а там и в охотку) со старухой-сторожихой Аннетой Михайловной. Хотел жизни, получил смерть: для пущей внятности несколько раз нас тыркают в косу, которой похотливая старушенция косит бурьян. Символ. Не слишком дерзновенный. Но вам и такой сойдет.