Со Случевским другая история. Поэт резко своеобычный, пронзительный и «мучительный», он никогда не встречал единодушного признания. Молодым Случевским восхищался Аполлон Григорьев, верно видя в его стихах продолжение линии Лермонтова, его «назначали» своим предшественником старшие символисты (Брюсов, Иван Коневской), его ценили большие поэты ХХ века. Их мнения, конечно, весомее визгливого осмеяния, которому подвергала поэта в середине позапрошлого века «демократическая» шушера, или советских укоров в «мистицизме». Но ничья приязнь не может затушевать вовсе напряженные противоречия Случевского, изгибы творческой эволюции и зримую неровность его стихов. Между тем готовившая книгу Е. А. Тахо-Годи этих проблем видеть не желает. Одно дело объективные трудности научного издания (датировками Случевский пренебрегал, что было мифотворческим актом, а не свидетельством авторской неизменности; творческие рукописи его пропали), другое — превращение беды в добродетель. Одно дело – счастливая возможность издать Случевского относительно полно (за недостачи составителя корить грех — том и так на пределе), другое — попреки предшественнику, вынужденному в 1962 году жертвовать важными стихотворениями и «научно» обосновать идеологические усечения, дабы просто поэта легализовать. А. В. Федоров, чьей текстологической стратегии, кстати, точно следует составитель, право слово, разбирался в поэзии Случевского не хуже, чем Тахо-Годи, а если советскую власть отменить не мог, то и не его сегодняшней оппонентке ставить это деяние себе в заслугу. Да, более основательного издания стихов Случевского (проза его тоже обильна и резко индивидуальна) у нас нет. И, боюсь, не скоро будет. Но от этого краше не становятся ни приторная статья, ни комментарии, из коих можно узнать даты жизни Данте, Байрона и генерала Скобелева.

Увесистый том Генриха Сапгира почему-то отряжен в «Малую серию», которая в давние времена была призвана популяризировать опыт серии Большой (явно не наш случай), а в «вегетарианскую» пору стала местом ссылки для тех, кто с советской точки зрения «рылом не вышел» (Вячеслав Иванов, Волошин, Северянин). В нынешнем решении ощутим неприятный привкус того подхода. Понимаю, что на больший объем могло не хватить средств (тем паче всего Сапгира под одну обложку не вгонишь: писал — не гулял), но и книга в 38 листов (объем наличествующий) для Большой серии — факт нормальный. Но все же один из самых пестрых и обаятельных неподцензурных поэтов второй половины века издан достаточно репрезентативно. Статья, подготовивших книгу Д. П. Шраера-Петрова и М. Д. Шраера являет собой забавный симбиоз экстатического панегирика и послужного списка, но это, увы, довольно часто происходит при издании «задержанных» авторов.

Понадеемся, что и другие наши старшие современники (как те, кто пребывал в андеграунде, так и те, что допускались в советскую печать) займут свои законные места в «Новой библиотеке поэта». Как и их предшественники из XVIII–XIX веков. Намек на то — три свежих издания, что и платят старые долги и выдают авансы.

12/11/04

Скучная скука

Фирма «Эксмо&Пелевин» выпустила еще одно изделие

Для того, чтобы досягнуть последней истины, героине-автору «Священной книги оборотня» (на обложке и в выходных данных товара, предлагаемого издательством «Эксмо», имеется магическое словосочетание «Виктор Пелевин») потребовалось прожить несколько тысяч лет, а за последний период ее земного существования претерпеть некоторое количество довольно унылых приключений. Стоило ли так трудиться? Лиса-оборотень, маскирующаяся под малолетнюю проститутку, живет в Москве и падка на продвинутое чтиво. Ознакомься она с любым сочинением Пелевина (всегда в продаже), отпала бы необходимость проникаться любовью к волку-оборотню (в погонах), вспоминать наставления, коими некогда одарил рыжую вертихвостку мудрый китайский монах, штудировать епископа Беркли, слушать лекции по оккультизму, летать на нефтеносный север и охотиться на кур. Съела (в смысле — прочла) — и порядок. Вперед и выше.

Можно было даже без книг обойтись — хватило бы любой рецензии. Все равно какой — хоть из тех, что вызывают праведный гнев Пелевина (его предсказуемый образчик предъявлен в «Комментарии эксперта», предваряющем основной текст «Священной книги оборотня»), хоть из тех, где глубокая мудрость, духовная тонкость, филигранное мастерство и запредельное остроумие автора многих версий «Священной книги кого-нибудь» оценивается… Гм, как бы сказать-то? Конечно, совсем не адекватно (куда уж там!), но с подобающе почтительным стремлением хоть на микрон приблизиться к недосягаемой сермяжной правде. Она же Внутренняя Монголия. Она же Радужный поток, в который предназначено войти сверхоборотню.

К счастью, мелкая окололитературная шпанка, из года в год тщетно пытающаяся поколебать грошовыми придирками заоблачное спокойствие благородного вестника высшей истины, попросту обречена беспрестанно транслировать несомую им (пребывающую в нем) радужно-сермяжно-внутренне-монгольскую весть. Разумеется, убого и пошло. Мечтая затемнить доверчивое сознание потенциальных сверхоборотней и замедлить их движение к тому, что не выразить жалким человечьим лепетом. На каждом шагу (каждым словом) являя собственную косность и корыстную ангажированность (проще сказать — проплаченность). Но какое нам дело до их, с позволения сказать, намерений? До шутовских гримас и судорог бессильной злобы? Свет, неотличимый от тьмы, остается собой (то есть ни чем) и в веренице кривых зеркал, и в череде злобных поношений. Как гласит давняя не то даосская, не то суфийская мудрость: пусть клевещут. Чем больше обманчивых слов, тем звучнее истинная весть. Не все ли равно, в каком злокачественном обрамлении она придет к тем, кто ее жаждет. Лисам-притворщицам приходится постоянно повторять несусветные человеческие глупости, но в их устах они зачастую становятся намеками на высшую мудрость. Что-то подобное творится и с так называемыми литературными обозревателями — только они, в отличие от лис, и задним числом не в силах постигнуть, что же было ими изречено и чему они послужили. Для приближения к Радужному потоку «отрицательная» рецензия ничуть не хуже, чем «положительная». (Право, какие чудовищно нелепые эпитеты в ходу у бесхвостых обезьян?) Даже лучше — ибо возвещает не токмо о сокровенной правде, но и о лжи иллюзорного мира, который просветленный сверхоборотень покидает с добрым раскатистым смехом. Некоторые бесхвостые обезьяны такой смех называют божественным. Что само по себе смешно.

Как смешна вся та суета, которую беспрестанно лгущие друг другу и самим себе любители слов (слова для того и придуманы, чтобы мешать уму глядеть в самого себя и приближаться к Радужному потоку) смеют называть жизнью. Это — жизнь? Ну-ну… Но я отвлекся, то есть уподобились автору-героине «Священной книге оборотня», которая, как и все прочие двойники Пелевина, тратит кучу времени, сил и слов, дабы досягнуть заведомо очевидного результата. Ей (ему, им — разделять «героиню», «автора» и «аудиторию» могут только самые несмышленые либо пакостливые бесхвостые обезьяны) потребен Радужный поток. С самого начала. Приключения лисички-сестрички, философские навороты, политологические этюды, развеселые слоганы, как бы сексуальные сцены, верстовые цитаты, бородатые анекдоты и литературоведческие экскурсы, которыми заполнены двадцать условно-печатных (они же — пятнадцать учетно-издательских) листов, суть завлекаловка (бренд завлекателен по определению, и вольтерьянцы зря против этого говорят), при помощи которой решаются две насущных задачи: а) очередное оповещение о том, что сверхоборотень войдет в Радужный поток; б) очередное извлечение изрядного количества денежных знаков из карманов вновь осчастливленных буратин, некоторая часть которых (знаков, а не буратин) позволит сочинителю расслабляться у компьютера, восходить на Эверест, летать в космос, спускаться на дно морское, рисовать иероглифы, смеяться над политтехнологами, разглядывать каталоги автомобилей и альбомы холодного оружия, перечитывать любимые книги, оказывать воспомоществование ближним и принимать посильное участие в разработке, производстве и сбыте очередных продуктов концерна «Эксмо&Пелевин». Или, если угодно, готовить потенциальных сверхоборотней к неизбежному счастливому вхождению в Радужный поток.

Так было — так будет. И знает об этом Пелевин (удержусь от «остроумных» гипотез о клонировании, компьютерном синтезе или наемных авторах) не хуже, чем я. Потому и бравирует цинизмом, который доброжелатели непременно назовут «напускным» — на то и расчет. Есть тут, впрочем, нюанс. Вообще-то Пелевину очень хочется убедить (себя в первую очередь, а заодно и читателей) в том, что у поставленных на конвейер «священных книг» кроме «учительного» и «товарного» измерений есть и «художественное» измерение, что вообще-то он не «ремесленник» и не «гуру», а счастливый художник, весело и свободно творящий свой мир, элегантно использующий природную тупость как тех, что делают башли (в частности, на пелевинских букворядах) и верят в какую-то высшую мудрость (топорно извлекаемую из того же источника). Отсюда апология артистизма лис-оборотней. Отсюда же необходимость «проговорок» (как бы бессознательных, на что есть специальные указания), вроде рассуждения о творце «Лолиты».

«Писателю мечталось, конечно, не о зеленой американской школьнице, а о скромном достатке, который позволил бы спокойно ловить бабочек где-нибудь в Швейцарии. В такой мечте я не вижу ничего зазорного для русского дворянина, понявшего всю тщету жизненного подвига. А выбор темы для книги, призванной обеспечить этот достаток, дает представление не столько о тайных устремлениях его сердца (это «не столько» дорогого стоит. — А. Н.), сколько о мыслях насчет новых соотечественников, и еще — о степени равнодушия к их мнению о себе. То, что книга получилась шедевром, тоже несложно объяснить — таланту себя не спрятать…».

Бездарности — тоже. Сколько бы защитных оговорок-«проговорок» наш Неуловимый Джо вокруг своего эрзаца ни нагородил. Он знает, что я знаю, что он знает… Подлинное название «Священной книги оборотня», к которой ее содержание и сводится (оно же — имя автора-героини) — матерное речение. Готов принять его как ответ на заголовок моего опуса, тоже вполне заменяющий его «содержание». Только не спрашивайте, бывает ли скука веселой. Ведь отвечу. А о том, что лучше бы на «…» не откликаться вовсе, и сам знаю.

15.11.2004.

Собор построен

К восьмидесятилетию Юрия Давыдова

Юрий Владимирович Давыдов не дожил до своего восьмидесятилетия — он умер больше чем два с половиной года назад. Умер победителем — написав свою заветную книгу (роман «Бестселлер», под текстом которого стоит символическая пара дат: 1924–2000), зная, что его уважают и любят многочисленные читатели и большинство коллег по литераторскому цеху, не прекращая работать до последних дней — писалась книга о предпоследней императрице, государыне Марии Федоровне, до замужества — датской принцессе Дагмар.

О Давыдове и его книгах написано не так уж мало и, как правило, совсем не глупо. Ценители словесности достаточно давно уразумели, что, неуклонно храня верность исторической тематике, Давыдов не вмещался в тесные канонические рамки жанра. Как не вмещались в них Вальтер Скотт, Алексей Константинович Толстой или Юрий Тынянов. Давыдов не столько писал о государстве, революции, провокации, роли личности в истории, народе, интеллигенции, нациях и идеологических системах, сколько, используя эти «предметы» («мотивы», «конструкты»), вел большой разговор о человеке, о его свободе, жизни, смерти и бессмертии. Колдовская достоверность его растущих из документов повествований была не целью, а средством. Как средством была и головокружительная поэтичность, скрыто присутствующая в давыдовских романах 70–80-х годов и вырвавшаяся на простор в его певучей и бесшабашной прозе рубежа веков. Можно гадать, вычерчивал ли Давыдов заранее план своего мироздания или могучим инстинктом художника улавливал непредсказуемые «соответствия», дабы как бы случайно выбрести к грандиозному и многомерному целому, но невозможно оспорить сам факт существования этого целого.

Давыдов выстроил свой собор. Разумеется не окончательно — воля к совершенствованию и усложнению возводимого смыслового здания не оставляла мастера и по завершении «Бестселлера», книги, которая мыслилась развязывающим все смысловые узлы финалом долгого, трудного и счастливого строительства. Но естественная тяга художника к дополнениям и прорисовкам не закрывала свершившегося — храм был воздвигнут. И храмом этим был не «Бестселлер» (хотя писатель, кажется, испытывал особое чувство к сочинению, что в равной мере может зваться «книгой итогов» и «книгой любви»), но именно целое давыдовского историко-поэтического мира. Целое, что, к несчастью, доступно далеко не всем, кто мог и хотел бы им впечатлиться. Давыдов хотел сделать свой собор зримым — поэтому он составил план пятитомного Собрания сочинений. Ныне план этот воплощается издательством «Вагриус»: первый том уже вышел из типографии, два других на подходе, есть надежда, что и с окончанием задержки не будет.

Первый том — «Подколодный Башуцкий» — поздняя проза: роман «Синие тюльпаны» (его герой, зэк сталинских времен, вникающий в хитромудрые деяния жандармов Николая I, и вырвался на титул), «поэма о поэме» «Рожденный в Вавилоне» (в первых публикациях она звалась, как поэма ее героя, заточенного в одиночке Кюхельбекера, — «Зоровавель», в ней-то и открылся поздний «поэтический» Давыдов), повесть «Заговор сионистов», тесно сцепленная и с «Синими тюльпанами», и с «Зоровавелем», рассказы «Мальчики» (один из них был убит императорской картечью 14 декабря 1825, другой — будущий царь-Освободитель — навсегда запомнил кошмар этого дня; третий погиб 1 марта 1881 года от народовольческой бомбы — с императором покончила лишь следующая) и «Дорога на Голодай» (о казни декабристов). Двадцатый век сопрягается с николаевской эпохой (и подсвечивается иудейскими древностями) — любимое давыдовское время (три последних царствования) вроде бы на обочине. Но не совсем так — ключевой этап русской истории, увы, открывший ленинско-сталинский тартар, явлен в двух повестях, приписанных доктору Усольцеву: давней (1970) — «Африканский вариант» (о том, как утопия превращается в антиутопию, чающие рая русские колонисты строят на черном континенте ад) и поздней — «Вечера в Колмове» (о срывающемся в безумие мученике совести — Глебе Успенском). Нельзя не отметить, что именно в начальный том вошли истории о «старших братьях» — о сочинителях, к которым должно отнести не только Кюхельбекера и Глеба Успенского, но и доктора Усольцева.