Кому-то, возможно, кажется, что крыша поехала вовсе не у фантастического персонажа, а у вашего покорного слуги. Действительно, нормальному человеку такого не выдумать. Проблема, однако, в том, что рассказанная выше история не плод моего воспаленного воображения, а объективная реальность. Убедиться в этом не трудно — стоит только кликнуть http://www.expert.ru/sever/current/39skylt.shtml. Правда, попадем мы не в завлекательный мир большого спорта, а в тихую обитель изящной словесности: по этому адресу прописана статья члена нынешнего жюри премии «Букер — Открытая Россия» Никиты Елисеева о новорожденной шестерке букеровских соискателей (о ней см. «Время новостей от 7 октября; http://www.ruthenia.ru/nemzer/buker-short2004.html). Сравнив елисеевский текст с моей «спортивной» вариацией, обнаружим лишь одно серьезное отличие. Если (фантастическое предположение!) судье-обличителю каким-то чудом позволят работать в финале, мастера рукомашества и дрыгоножества имеют какой-то шанс его «переубедить». Напрягутся и покажут высший класс. Если переместиться в сферу спортивных игр, то еще проще: возьмут да и забьют больше, чем противник (одолевая заодно и пристрастье арбитра, который, конечно, может много, но не все.) У авторов шести романов такого шанса нет: их книги уже написаны. Потому и предварительный приговор здесь гораздо опасней и бесчеловечней, чем в гипотетическом спортивном сюжете.

Положение выдвинутого на премию автора незавидно. Волей-неволей он обращается в подобие не то скаковой лошади, не то нищего, клянчащего на пропитание. Чаще всего публика и пресса судят не его работу (что тоже болезненно, но неизбежно), но его шансы. Приходится слышать чертову тучу безответственных суждений из уст журналистов, которые в глаза не видели распекаемые ими опусы. Много раз писал и снова повторяю: критик, обращающий внимание на некий текст, после того, как тот попал в шорт-лист, расписывается в собственной профнепригодности. (Бывают исключения — например, когда книга выходит в свет с запозданием, но не о них речь.) Порицания писателю за то, что он якобы незаслуженно получил премию (а не за то, что он полгода назад выпустил якобы слабую вещь) не только глупы и жестоки, но и зримо понижают статус литературы. Общий тон разговора через губу нервирует и оскорбляет. Между тем, чем дальше, тем больше, этот стиль берут на вооружение и наши строгие судьи. Из года в год мы слышим, что шедевры не родятся, а члены жюри не испытали потрясения. Привычным стал жанровый гибрид «разбора полетов» и «лестничного покаяния» — судьи объясняют, о чем шли дискуссии в совещательной комнате и почему итог оказался не тем, что объясняющему грезился. Хорошо это или плохо — вопрос спорный. Но до сих пор такие признания звучали после бала. Даже Лев Аннинский, десять лет назад виртуозно решая задачу по дискредитации всей новой словесности (уверен, она занимала его куда больше, чем побочная — награждение незаконченного и вялого сочинения Булата Окуджавы), даже он, отдав свой памфлет в журнал до последнего заседания жюри, действовал так, чтобы публика (и соискатели) узнали его суждения уже по оглашении вердикта. Елисеев (заметим, призванный в жюри не как вольный «представитель общественности», а как профессиональный критик, Эксперт Экспертыч) внес в нашу и без того затейливую премиальную жизнь впечатляющую новацию — загодя раздал всем сестрам по серьгам.

Именно всем, а не только писателям. Для начала он сообщает, что грандиозные произведения редко премируются и даже попадают в шорт-листы. Мол, так уж премии устроены, что за борт вместе с откровенной мурой летит «сильная образность», а торжествует «средняя линия». Не так интересно, за каких именно «друзей и знакомых кролика» обиделся наш правдолюбец. Во-первых, потому, что вкусы г-на Елисеева просчитываются без труда, а рекламировать его протеже я не нанимался. (Хамство элегантно сочетается с трусостью. Если уж решил переть против рожна, то назови своих фаворитов. Как это сделали и те обозреватели, что шорт-листом недовольны, и те, что находят его удачным, но печалятся о достойных «проигравших». Молчит обличитель. Потому что знает: скажет — вылезут «кроличьи уши» и прахом пойдет имитация благородного гнева.) Во-вторых же, дискуссия о персоналиях (а ее-то нам и пытаются навязать) отведет внимание от главного — от аморальности самого елиссевского поступка. Каждый волен судить о русском Букере и всех прочих премиях как угодно. Покуда ты частное лицо, вольный литератор, хоть медом мажь, хоть с дерьмом мешай. Но если ты заранее (а апелляция к букеровскому прошлом о том свидетельствует) знаешь, что дело нечисто, то зачем идти в совет нечестивых? А если влип по неопытности (наивное дитя обманом затянули на праздник голых королей), если «вдруг» понял, что пал жертвой хитромудрых подельников (озабоченных, надо полагать, протаскиванием «середняков»), то кто мешает хлопнуть дверью? Не сообразил прямо на заседании жюри? Так ведь и сейчас не поздно.

Не дождемся. Зато узнаем, как плохо пишут соискатели Букера. И кое-что еще. Например, Елисеев походя раскрывает псевдоним Марты Петровой. Сделай это журналист, поморщился бы, но понял: профессиональный азарт вошел в противоречие с уважением к личности автора, который, видимо, имел причину для маскировки. (Бывает, что псевдоним носит игровой характер, а автор его сознательно рассекречивает. Но с Мартой Петровой — совсем другая история. Публичного объявления не было, да и слухами земля не полнилась.) Но одно дело журналист, добывший информацию, другое — официальное лицо, эту информацию получившее в закрытом порядке. По-простому это называется «злоупотреблением служебным положением». А как назвать формулировочку («цивилизованное… черносотенство»), которую г-н Елисеев навесил на Олега Зайончковского, я и не знаю. Клеветой? Да, несомненно, ибо ничем подобным в романе «Сергеев и городок» не пахнет. (Как нет у его автора и намека на ненависть к столичной публике.) Но опровержение клеветы требует разговора, а я не могу вести дискуссии на социальные или эстетические темы с человеком, забывшим элементарные приличия. Не в «смыслах» тут дело, а в жесте. Да будь Зайончковский (прошу прощения у замечательного прозаика) хоть председателем Союза Михаила Архангела, да содержи его проза прямые призывы к погромам, кто угодно имел бы право его обличать, но не член жюри, что согласился включить роман в шорт-лист и будет голосовать за лауреата.

Меня не волнует итог нынешней букериады. Слава Богу, жюри, в котором, кроме г-на Елисеева, работают четыре умных, благородных и ответственных человека, уже составило такую шестерку, что за победителя точно не будет стыдно. (Даже если им станет Людмила Петрушевская, чей роман мне лично неприятен.) Я надеюсь, что шесть писателей (включая тех, кого г-н Елисеев снисходительно похлопал по плечу) и члены жюри, коим выпал такой «сотоварищ», отнесутся к ситуации с большим юмором, чем я. Неплохо зная литераторский цех, где давно стало нормой реагировать лишь на оскорбления в свой адрес (а любые прочие мерзости проходят по части «мнений» или «игры»), я не могу рассчитывать на то, что святая уверенность г-на Елисеева в полной безнаказанности окажется хоть как-то поколебленной. Я понимаю, что цели он достиг — стал героем скандала, а это весьма способствует дальнейшему процветанию. И что плакальщицы-утешальщицы обоих полов свое веское слово в его защиту скажут, я тоже знаю.

Плетью обуха не перешибешь. Хочет имярек сморкаться в занавески — будет сморкаться. Из зала не выведут. Потому как эта «грубость» будет противоречить великим принципам либерализма по-нашенски — свободе хамства (в маске правдолюбия), свободе небрежения обязательствами (в маске независимости), свободе пошлости (в маске искренности).

21.10.2004.

Всяк по-своему Господа хвалит

О романах букеровских соискателей Олега Зайончковского и Анатолия Курчаткина

Если бы роман Олега Зайончковского «Сергеев и городок» (М., «О.Г.И.») и не сошелся с романом Анатолия Курчаткина «Солнце сияло» (книжная версия — М., «Время») в букеровском шорт-листе, о них все равно стоило бы писать вместе. Этим книгам будут радоваться схожие люди — и схожие (но совсем другие) люди будут говорить о них с брезгливым раздражением, прикрывающим злобу. Потому что пунктирная (составленная из рассказов) провинциальная хроника, ставшая убедительным дебютом прежде неведомого прозаика из Подмосковья, и точно выстроенный авантюрный роман давно известного писателя, написаны об одном — о возможности сохранить человеческое достоинство и при этом быть счастливым. Жить с достоинством и счастливо — трудно, а то, что не дается, должно быть охаяно — на сей предмет смотри басню про лису и виноград.

В финале одного из лучших рассказов о «городке» сквозной герой книги, тот, что носит фамилию Сергеев и, судя по всему, замещает автора, спрашивает невропатолога Бурденко, прозванного Травкиным за любовь к целебным растениям: «— Скажи, Тарасыч, как тебя угораздило столько детей настрогать?». Мальцов у доктора изрядно, а сообщено об этом между делом (травы «он сам и его шестеро детей собирали все лето») и под занавес, когда уже описано утро Травкина, до службы успевшего нанести визит (в январскую темень на велосипеде) на другой конец городка к послеинсультному больному.

«— Да Бог его знает… Наверное, порода такая. Нас самих двенадцать детей было, только померли уси в голод. Слыхал, голод на Украине був? Ось и я недомэрок…

— Что это ты по хохляцки заговорил? Слыхал. Но ты, небось, лучше бы жил, если б не эта твоя… порода.

— Лучше? — Тарасыч пальцем вынул из глаза слезинку. — Лучше — это как? Считаешь, я неправильно живу? Он посмотрел на Сергеева взглядом психиатра. Тот, смутясь, улыбнулся:

— Нет… не то… Извини, я глупость сказал».

Здесь хочется выделить и осмыслить каждое слово, каждый интонационный жест. И протянуть нити к другим рассказам — и к тем страшным сюжетам из советской истории, что распылены в воздухе «городка» и всплывают в связи то с одним, то с другим горожанином, и к их сегодняшнему бытию. Мастерство мастерством (а оно бесспорно!), но чего бы оно стоило без спокойного и гордого ответа «Травкина» (не пьющего, не курящего, готового принимать подношения, охотно перекусывающего у пациентов и не снимающего при визитах обувь — «мало кто догадывался, что виной тому не бескультурье, а дырявые носки») и ответного смущения Сергеева.

Любимые герои Зайончковского живут «правильно». И смешной художник Уткин, и сочетающий немецкую деловитость с русскими запоями бизнесмен Бок, и работяга Степанов, что на суде просит пожалеть чуть не угробившего его придурка («Трое детей — кто кы-кормить будет?), и старый еврей, часовой мастер, дочь которого уехала в Америку и вышла замуж за гея-адвоката, и священник о. Михаил, и сам Сергеев. То есть как это правильно? Грязь кругом, поножовщина, бардак — что при советской власти, что при постсоветской. Умиляться нам что ли на дурь и непотребство, на замерзающих по пьяни бедолаг, на потребителей клея БФ, на безотцовщину и хозяев улицы, в свою пору метелящих правого и виноватого, а теперь пасующих перед новыми «братками», на толстомордую тетеху-кондукторшу, на семейку, что всю жизнь скандалила, теснясь в деревянном домишке, покуда тот не сгорел, а потом, оставив отдельные квартирки, вновь собралась в доме, выстроенном милицейским генералом? Умиляться никто не просит, но, во-первых, и самые грешные из жителей городка вызывают авторское (а значит и читательское) сочувствие, а во-вторых, сосредоточен Зайончковский не на «пьяни-рвани», а на добрых и симпатичных людях. На провинциальной интеллигенции и тех «простецах», что умеют хранить достоинство, свободны от синдрома социальной неполноценности и самим складом своей жизни помогают умникам городка не заразиться этим распространенным недугом.

Потому, кстати, прозвучавшие сопоставления Зайончковского с Шукшиным кажутся мне поверхностными. Шукшин писал о надрыве, Зайончковский пишет о чувстве собственного достоинства. Боли, ужаса, бед в «городке» хватает — и Сергеев, которому всяко в жизни пришлось, не случайно в предпоследнем рассказе вроде бы погибает — пытаясь вытащить из горящей больницы парализованную бабушку, фамилии которой никто не знает. (Темы болезни и смерти не зря доминируют в конце романа.) Но в последней главе монолог мужика в бане, перекликающийся с зачином книги, слушает тот же самый Сергеев, «однофамилец» какого-то писателя, что пишет про «городок» и его «растительную жизнь» (так называется последняя история — и тут нельзя не вспомнить про Тарасыча-«Травкина»). Может, забавная встреча с мужиком, что, конечно, рассказов сергеевских не читал, но заочно «своего» писателя любит (а предположить, что тот с ним вместе парится, не может) произошла до пожара? (Изысканная композиция книги позволяет думать и так.) А может, тогда в больнице обошлось? Стоит же городок. А есть городок — есть и Сергеев.

Из городков, впрочем, народ полегоньку уезжает. Кто в Америку, а кто и поближе — в Москву, на завоевание которой дерзнул в самом начале 90-х дембельнувшийся герой Курчаткина. Тоже выходец из городка — только не подмосковного, а спрятавшегося в брянских лесах. Что такое «роман карьеры» мы знаем — знаем и как такие романы заканчивается. Либо сожрет новый Вавилон лопоухого простеца, либо так перевоспитает, что мало не покажется: Растиньяк отправится на обед к баронессе Нусинген, Адуев-младший заставит тяжело вздохнуть «прагаматика»-дядюшку. Ну а что Москва новейших времен даст сто очков вперед позапрошловечному Парижу вкупе с Петербургом, тем более ясно. Бьет с носка, слезам не верит. Курчаткинский же Саня попер не просто в Москву — в Останкино, на ТВ, в шоу-бизнес. Музыку он, понимаешь ли, сочиняет. И одновременно картинки на пленке фиксирует. И доллары из комнаты в комнату носит. А вокруг, как водится, — кидалово с привкусом мочилова.

Растиньяк? Конечно, Растиньяк. Если выжил, если с протянутой рукой не стоишь, если, набив синяков и шишек, время от времени трескаешь пироги да пышки и — хуже того — на что-то еще надеешься, то кем же ты еще можешь считаться? К позорному столбу!!! В то время, как… (далее об обнищании, безнадежности и потерянных поколениях — по коммунистическим газетам ельцинских времен или почти любым газетам времен нынешних, когда ультрасмелое обличение недавнего прошлого стало разом модой и нормой) этот, с позволения сказать, прохиндей трахал начальственных дочек, ловил халтурку, юлил ужом и греб деньги лопатой. Ну, «наказали» его разок-другой такие же растленные типы — так поделом вору и мука, когда другой вор дубинку украдет. А он, скотина, вины не осознав и на площади не покаявшись, по-прежнему лыбится! Солнце у него, видите ли, сияет!