Такой «Маскарад» и поставлен Владимиром Агеевым в театре «Сатирикон» к некруглой дате. Кто-то назовет спектакль «постмодернистским», кто-то — «попсовым». Правы будут оба. Ошибется тот, кто увидит в этой варварской безвкусице, в упоении внешними красивостями и «находками», в бесконечных плясках и акробатических этюдах, в залихватском раздирании длиннющих монологов на реплики разных персонажей, в постоянных немотивированных переходах от патетики, достойной Александринки позапрошлого века, к издевательскому стебу, в роскошных масках с гигантскими птичьими клювами и судейскими париками, в лобовой символике, вроде ледяных глыб, нависающих на заднем плане в сцене отравления (яд-то в мороженом!), в бесконечных осветительских забавах (словно вчера завезли в театр особо навороченную аппаратуру и команда с ней еще не наигралась: а давай-ка, братан, для демонизма лилового подпустим; а теперь кровавого — да погуще) — то есть во всех изгибах сатириконовского действа — глумление над Лермонтовым или простое желание загнуть покруче. Убежден, что режиссером двигало иное чувство — благоговение. От чего, впрочем, не легче.
С одной стороны, режиссер твердо знает, что Лермонтов — великий поэт, следственно любое его сочинение полнится мудростью, непостижной уму гармонией и мистическими откровениями. Не его вина — «Маскарад» полтора с лишком столетия нагружают «большими смыслами», хорошо, если вычитанными у зрелого Лермонтова. С другой, тот же режиссер интуитивно чувствует в юном корнете «родственную душу» — установка на успех любой ценой, жанровая солянка, превалирование «вкусных» частностей над каким-то, абы как спаянным, целым. И понимает, что этот «материал» зовет к игре, пусть аляповатой, но опьяняющей. Наконец, но не в последнюю очередь, Агеев разделяет лермонтовскую любовь к Арбенину, возмечтавшему о райском блаженстве и павшему жертвой адских козней. И если сам Лермонтов принужден был этот мотив прятать и запутывать (цензура, тупая толпа, банальности о добре и зле), то теперь можно раскрутить его на всю катушку.
Весь спектакль на сцене доминирует вражья сила — роли игроков, масок, гостей на балу, слуг, визитеров, пришедших отдать последний долг усопшей Нине, исполняет одна и та же четверка актеров, оборачивающаяся в итоге свитой Неизвестного. То есть дьявола. Его роль — вопреки нормам политкорректности — значимо отдана афророссиянину Григорию Сиятвинде. Надо сказать, что справляется он с поставленной задачей — сыграть зловещего глумливого черта, дирижирующего интригой по разрушению идиллии, — наилучшим образом. Да и подручные не отстают: хоть четверка многолико-безликих мелких бесов, хоть бесы более крупные — Казарин (его на премьере играл Денис Суханов) и Шприх (низкорослый — что придает красы акробатическим кульбитам — Алексей Якубов). Они весело и страшно комикуют до самого конца — покуда умысел Неизвестного не терпит фиаско, Арбенин, впав в блаженное безумие, не соединяется с Ниной в счастливом танце (возвращенная райская гармония; она же голливудский happy end — если Нина не согрешила, то и убийца ее ни в чем не виноват), а Черт-Неизвестный обречен, свалившись на пол, корчиться в муках бессильной злобы. Корчится выразительно. Чего не скажешь о небесном канкане Арбенина (Максим Аверин) и Нины (Глафира Тарханова). Как и обо всем остальном, что они на сцене выделывают. То всерьез, то за гранью пародии. Любопытно, конечно, посмотреть, что происходит, когда Суханов и Аверин меняются ролями (программка сообщает о таком, несколько капустническом, режиссерском решении), но, сдается мне, результат будет сходным. Да и не актер тут дело решает (в общем-то Аверин аккуратно изображает и страдания, и холодность, и ярость, и все, что доктор прописал; а с дикцией и произнесением стихов и у прочих исполнителей такие же нелады) — свет сияет, музыка играет (то соответствуя страстям грозовыми раскатами, то пародийно оттеняя их советским мелодизмом, то радуя публику родными рэп-ритмами), маски скачут, концепция клокочет… И даже слова, поднапрягшись, разобрать можно.
Правда, иные удивляют. Появлению Арбенина в доме Звездича предшествует монолог произносимый слугой князя (еще одним чертенком) под аккомпанемент грозовых раскатов и блеск молний: Вдруг набежала тьма, встал вихорь, грянул гром, / Ужасно буря заревела; / Все рушится, падет вверх дном, / Как не бывал волшебный дом; / И бедная Ветрана, / Бледна, безгласна, бездыханна, / Стремглав летит, летит, летит / — И где ж, вы мыслите, упала? / Средь страшных Муромских лесов, / Жилища ведьм, волков, / Разбойников и злых духов! И так далее. Довольно долго. Интересно, сколько человек в зале опознали сказку «Причудница», каковую сочинил, подражая Вольтеру, в 1794 году приятный стихотворец Иван Иванович Дмитриев? На кой она сдалась режиссеру — разбери, кто умный. Наверно, для пущей ужасности. Оно, конечно, странно, но и занимательно: смекнет ли публика, что ей подсунули шараду? найдет ли разгадку? Да и поучительно: где еще стихи Ивана Ивановича нынче услышишь! И вообще, при изготовлении солянки всякая травка в пору. У Лермонтова есть цитата из «Причудницы» — в детской поэме «Черкесы». Из чего делаем смелый вывод, что лихой монтажный ход он бы одобрил. Как и прочие «попсовые» («постмодернистские») придумки, нежданно приводящие к стопроцентному аутентизму. Тот Лермонтов, что грезил о заходящемся аплодисментами зале Александринского театра, ликующих откликах «Северной пчелы», восторге светских львиц, бессильной зависти литературной братии и перстне от государя, точно бы одобрил. За настоящего Лермонтова не поручусь.
14.10.2004.
Как важно не быть серьезным
Сто пятьдесят лет назад родился Оскар Уайльд
Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и все. Действительно, вот и все. Потому что даже те леди и джентльмены, что знакомы с простенькой фабулой «Портрета Дориана Грея» с чужих слов, что не осваивали в отрочестве основной фонд английской лексики по «Счастливому принцу», что ухитрились пропустить советский мультик о Кентервильском привидении, что ведать не ведают (есть, есть и такие!) о гомоэротических забавах, скандальном судебном процессе и ужасах Редингской тюрьмы, даже они тем или иным образом усвоили это бриллиантовое (сапфировое, жемчужное, рубиновое — далее по прейскуранту ювелирного магазина) правило: Нет книги / безнравственной, а есть талантливая иль / не очень…
Процитировав «голубого британца», Тимур Кибиров изумленно разводит руками: Я ж это понимал еще в девятом классе! А нынче не пойму. В отличие от автора «Летних размышлений о судьбах изящной словесности» я этого и в девятом классе не понимал. Не подумайте о мальчике слишком хорошо — сентенция Оскара Уайльда мне, как и любому юному графоману, пьянеющему от запойного чтения и наркотического складывания полуграмотных виршей, не просто нравилась — голову кружила! Если уж нравственность, то высшая, путь к которой торит «новое» искусство. (Зачастую весьма почтенного возраста — но не до деталей было, когда воспаленному взору одновременно открывались «проклятые» французы, русские символисты, модернистский интернационал середины ХХ века и Вознесенский в придачу. Уайльд шел в таком, с позволения сказать, контексте.) Не понимал я другого: какое отношение соблазнительный афоризм из предисловия к «Портрету Дориана Грея» имеет к этому роману? Может быть, и недурно написанному (это сейчас я путаюсь в оговорках, дабы не оскорбить тень юбиляра; тогда-то старательно переписанные каталоги антикварных лавок, мебельных магазинов, цветочных оранжерей и запретных библиотек производили надлежащее впечатление — что уж говорить о болтовне лорда Генри!), но насквозь морализаторскому? Чем-чем, а непредсказуемостью, призванный леденить душу финал, не грешил. И — вопреки внутренней установке юного читателя — волосы дыбом вставать не хотели, и слезы на глаза не наворачивались.
«Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это». Что и требовалось доказать. Интересно, был ли у прославленного романа хоть один читатель, который бы не предугадал этой мелодраматической концовки еще до того, как Дориан предстал совратителем безвинных юношей и строгих светских дам, зарезал Бэзила Холлуорда (не очень понятно зачем — если уж нет у человека совести, то какое ему дело до обличений приятеля? и откуда гнев на создателя волшебного портрета, который обеспечил Дориану возможность жить вне правил?), обманул неудачливого мстителя Джима Вейна и стал свидетелем его гибели… Да и первое изменение портрета удивляет не слишком — после того, как Дориан безжалостно разрывает с Сибиллой, то есть приносит Любовь в жертву Искусству (заглавные буквы — необходимое приношение юбиляру), равно ясно, что бедная актриса обречена, а Прекрасному Принцу суждено погрязнуть в пороке и получить заслуженное наказание. И неча на лорда Генри пенять, коли рожа крива. То есть запредельно смазлива.
Можно, конечно, считать, что морализаторский сюжет призван замаскировать (оттенить?) тот изысканно-ледяной тон, тот чарующе-равнодушный слог, коим живописуются разнообразные наслаждения и преступления Дориана. Ну да, важно, мол, не «что», а «как», «муки совести» как следствие пресыщенности — еще одна краска в палитре истинно свободного художника, а возмездие — эффектный (в чем эффект-то?) литературный ход. Наверно, поднапрягшись, можно даже объяснить гибель Дориана не его порочностью, а слабостью человека, не сумевшего достойно нести благородную ношу любимца богов, живого воплощения недостижимой Красоты. Много что еще можно нагородить, дабы не поблек антикварный афоризм о хорошо написанной книге. Только операцию эту придется проводить и над умильно ласковыми сказками, и над надрывной тюремной исповедью, где мелочные упреки порочному адресату (и бухгалтерское исчисление его пагубных пакостей) перемежаются не только эстетизированно-«религиозным» словоблудием, но и детскими прорицаниями о величии истинной Любви, и над искрометными комедиями (где имморалисты терпят поражения, а те, кто изо всех сил стремятся убедить свет в собственном цинизме, под занавес оборачиваются добрыми английскими джентльменами). Ради принципа еще и не такое можно придумать. Одно для этого нужно — быть серьезным.
У Уайльда такая склонность была. По-своему она сказалась в его жизнетворческом дендизме, в том демонстративном (часто — безвкусном) нарушении пуританских норм, что в итоге ввергло писателя в грязный судебный процесс, завершившийся жестоким приговором. По-своему — в тюремной исповеди, где покаяние неотделимо от гордыни, а удручающе смешная жалость к себе от подлинного чувства собственного достоинства. Он был истово серьезен, поднимая на щит легкомыслие и сооружая из имморализма новую — разумеется, «высшую» — мораль. Он был утомительно серьезен в своих искрящих парадоксах — и его принимали всерьез очень разные люди.
Были среди них фарисеи, что всегда рады поймать художника (да и любого человека) на грехе (или грешке) и всяко его унизить, дабы еще раз убедиться в собственном совершенстве. Были простаки, привыкшие воспринимать любые слова буквально. Были циники-гедонисты, с удовольствием находившие себе оправдание в изысканных проповедях, почему-то игнорируя любимый тезис Уайльда о «бессмысленности» искусства и его отрыве от жизни. Были кандидаты на вакансию Дориана Грея, прельщающиеся артистической свободой. (Прежде чем корить Уайльда за соблазнение «малых сих», стоит вспомнить, что эту коллизию он предусмотрительно описал в том же «Портрете…», где о наказании лорда Генри речи нет. Не потому, что тот невинен, а потому, что книга о Дориане Грее. Или о том, что каждому должно платить по своим счетам.) В общем, за сто лет пестрая подобралась компания. Серьезные люди вообще составляют подавляющее большинство рода человеческого.
К счастью, автор «Как важно быть серьезным» далеко не всегда руководствовался этим основополагающим принципом. И не без симпатии изобразил в «Идеальном муже» старого графа Кавершема, что торжественно изрекает: «Это парадокс. Терпеть не могу парадоксов». И он прав! Нет ничего парадоксального в том, что дочь американского посла помолилась за рыцаря-злодея и несчастное привидение больше не обязано пугать обитателей замка и переносить издевательства ребятни. Нет ничего парадоксального в том, что забытый в саквояже младенец оказался братом того, кто выдавал себя за его брата. Нет ничего парадоксального в том, что мужество выше гения, терпимость и взаимное доверие — выше мужества и высоких моральных принципов, добродушный бездельник спасает семью и государство, а проштрафившийся идеальный муж принимает министерский портфель. И, даст Бог, еще станет премьер-министром. Всем бы таких премьеров, как Чилтерн — оступившийся лишь однажды. Всем бы таких друзей и мужей, как Горинг. Всем бы таких ворчливых кавалеров ордена Подвязки, как Кавершем. Всем бы нам быть Эрнестами — то есть не быть отупляюще серьезными парадоксалистами, апостолами самопальных верований, наркоманами праведности, паладинами утонченного разврата… Жили бы — не тужили.
Не получается. И у Уайльда получалось куда хуже, чем хотелось бы. Но мы — тут вспоминается старый анекдот о другом великом художнике — его любим не только за это.
15.10.2004.
Сморкайтесь! Вот занавеска
Представьте себе, что перед некими состязаниями (к примеру, по фигурному катанию или художественной гимнастике) один из судей публично заявляет: все спортсмены (может, за парой исключений) протырились в финал дуриком, среди сошедших с дистанции есть куда более достойные соискатели, в отборочном цикле коллеги-арбитры меня (нежного и удивительного) скопом задавили, а потому я… нет, не подаю в отставку, а перехожу к обсуждению статей тех недомерков, один из которых, увы и ах, бесчестно получит золотую медаль. Далее по списку: у Иванова с ногами непорядок, у Петрова руки не из того места растут, Сидоров корпусом не владеет, один Федоров-Смирнов кое-что показать может, но и у него с пластикой слабовато. Бред? Конечно, бред. Предполагающий два варианта развязки. Первый — вызов психовозки (от безумия никто не застрахован); второй — дисквалификация говорливого борца за справедливость.