Ну да ладно. Все познается в сравнении. Например, с «Дружбой народов» (№ 9), о прозе которой предпочту умолчать. Тихо подивившись, почему единственное достойное сочинение — «сентиментальное путешествие» Олега Хафизова «Рязань» вынесено на задворки. Ведь рассказ о путешествии по соседней области (Хафизов — туляк, на Рязанщину отправился в командировку, чтобы сочинить для газеты нечто о тамошних музеях) куда остроумнее, живее и концентрированнее, чем не только опусы коллег, занявшие престижные позиции, но и роман Хафизова «Киж», что был опубликован «ДН» двумя месяцами раньше (о нем см. «Время новостей» от 3 августа).

Вот уж не думал, что попаду в апологеты non fiction (и без меня много). Но что поделать, если в ДН всего интереснее публикация дневника Владимира Лакшина (1970 год, «Новый мир» Твардовского уже уничтожен, страшная хроника расхождения — тех, что ушел из журнала, и тех, что там остался), в «Октябре» — комментарии Евгения Попова к фрагментам некогда гремевшего романа Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?», а в «Новом мире» — статья Юрия Каграманова «Святая земля и вокруг нее» (о клубке христианско-мусульманско-иудейских политических и культурных противоречий, обычно именуемым «ближневосточным вопросом»)? Что поделать если лучшие наши прозаики — в лучшем случае — удачно переписывают свои или чужие опусы? Что поделать, если самым ярким и современным поэтом оказывается Пиндар в «новомирских» переложениях Максима Амелина? Написал я когда-то (и не случайно) статью под названием «Замечательное десятилетие». Потом книгу со сходным названием выпустил. Но ни статьи, ни книги «Замечательный век», я — точно знаю — никогда не писал.

28/09/04

Спички детям не игрушка

К столетию Николая Островского

Ползут и ползут «хорошо проверенные» слухи: в школьную программу возвращается «Как закалялась сталь». И хотя вообще-то бабушка надвое гадала, хотя, что в нынешних условиях значат словосочетания «школьная программа» и «образовательный стандарт», без пол-литры никак не разберешь, хотя разумный словесник умел и при советской власти (поздней, конечно, уставшей) сводить к минимуму соцреалистическую обязаловку (а потенциальных абитуриентов гуманитарных вузов научать ловким обходным маневрам) — холодок бежит за ворот. Верю.

Слишком многим потребна надрывная исповедь нечастного калеки, долго и натужно правившаяся (переписывавшаяся) группой несколько более грамотных товарищей, разошедшаяся бешеными (даже для СССР) тиражами, ставшая оправданием искореженных судеб многочисленных сверстников автора и неотличимого от него героя (все было не зря!) и героическим примером (и мы сможем!) для младших, опоздавших на живодерский праздник братоубийственной бойни и с ясельных дней готовящихся к еще более грандиозным человеческим жертвоприношениям на алтаре грядущей мировой пролетарской революции — «единственной великой войны, которую знала история» (Маяковский, финальные строки поэмы «Владимир Ильич Ленин»). Слишком многим до зарезу нужен отнюдь не наивный и жестокий, жадный до социальной справедливости и романтической беллетристики кочегар из Шепетовки, загубивший свою жизнь во имя коммунистического фантома (и по ходу дела пустивший в распыл энное количество других жизней), не его вязкое косноязычие (коллективная редактура не помогла и помочь не могла), не когдатошние экстатические грезы о «новом человеке», выкроенные по упрощенным модернистским лекалам из подручного сукнеца, не память о больной истории русского ХХ века и ее бесчисленных жертвах, одной из которых был реальный Николай Островский (и его тоже жалко; мне лично меньше, чем тех, кто не крутил ручку ленинско-сталинской мясорубки) — нужен миф. Верткий. Многозначный. Комфортный.

Он необходим приверженцам «сильного государства», убежденным, что цена всем «идеям» и «личностям» — одна (грош в базарный день), а любые насущные проблемы решаются путем тотальной мобилизации человеко-единиц и вдалбливания в их черепные коробки нужных на сегодня формул, сдобренных сказками о пользе жертвенности. Он сладок любителям зубодробительной р-р-революционности, истовым (чаще лживым, а иногда просто глупым) ревнителям равенства в нищете, адептам героического разрушения ради разрушения, для которых религия и семья, государство и гражданское общество, любая традиционная ценность — зло, достойное если не уничтожения, то глумления. (Сыпь махорку в попово тесто, сыпь!) Он вдохновляет адептов авангардного (сто лет в обед тому авангарду; или двести) «жизнетворчества», превыше всего ставящих «активизм» и «искренность» (желательно — истерическую), «человеческий документ» (чем бесчеловечней, тем краше) и ломку элементарных правил. Он импонирует добросердечным постмодернистам, за любимым тезисом которых — Ни одна блоха не плоха, все черненькие, все прыгают — стоит та же мечта о ликвидации ценностной школы, превращении культуры в серо-буро-малиновое месиво, где Пушкин равен автору «Рожденных бурей», а оба они — сочинителю гламурной порнографии и/или ернических агиток во славу любой (абы гроши) политической группировки. Без него как без рук скрупулезные историки, из абсолютно справедливого тезиса о том, что необходимо знать, как оно все было на самом деле (и следственно учитывать и анализировать все историко-культурные факты) с легкостью необычайной делающие вывод: все факты, во-первых, равнозначимы, а, во-вторых, равно необходимы любой аудитории. Наконец, но не в последнюю очередь, он спасителен для пересидевших трудные времена казенных училок обоих полов, что наконец-то смогут вздохнуть спокойно и, отложив в сторону всяких там Пастернаков с Цветаевыми, перейти к диктовке плана шибко «проблемного», «будящего мысль» и «формирующего гражданскую позицию» сочинения на тему «Есть ли место Павлу Корчагину в наши дни?». Под одобрительный шепоток несгибаемых плюралистов, пламенных борцов с «большевиками наоборот», крайне озабоченных тем, что отроков и отроковиц насильно пичкают Булгаковым и Мандельштамом, отбивая у них вкус к словесности (Да разве можно учить литературе? Это же дело интимное! Да я сам из-за нашей глупой Марьиванны не хотел читать в седьмом классе навязываемую «Капитанскую дочку». Даже лучше, если гонят свою казенщину!) и навыки самостоятельного мышления (Пусть читают все и делают свой выбор. Ага, пусть. Много начитают. При наших-то нагрузках старшеклассников. И нашей сетке часов, гнобящей саму идею внятного преподавания словесности. И отношении нашего общества к литературе как таковой.)

Из года в год, из «дискуссии» в «дискуссию», в книгах и газетах, по радио и в телеящике несется одна и та же песня о главном. Лево-правая. Центристско-беспартийная. Ветеранско-молодежная. Политическо-эстетическая. Нельзя забывать НАШУ историю. Нельзя. Историю — которая не наша и не ваша — забывать нельзя. А настоянные на крови и страданиях фантомы — можно и должно. Есть «память», что хуже беспамятства. Эта память вывернутого сознания, память дурмана, отравлявшего души не только обычных рабочих и крестьян (скажут: воодушевлявших их на подвиги — будто без большевистской наркоты иссякли бы в России люди долга и совести!), но и значительных художников (безотчетное преклонение перед неграмотными, но зато прошедшими «суровую жизненную школу» самородками у русской интеллигенции в крови — под прессом коммунистического режима, когда ее задачами стали отказ от распроклятого «я» и слияние со всегда правой неведомо куда льющейся массой, это по генезису благородное чувство обрело специфические обертоны; кой у кого так и просто шкурные). Для понимания того, что написано в книге «Как закалялась сталь», почему ее условный автор заживо вошел в советский идеологический пантеон-паноптикум, чем она завораживала миллионы читателей, нужен такой историко-культурный, гражданский, этический опыт, что и не снился не только ученикам выпускных классов, но и подавляющему большинству их учителей словесности. В определенном смысле эта простая и — уж извините — чудовищная не только по идеологии, но и по форме книга сложнее «Капитанской дочки» и «Мертвых душ», «Войны и мира» и «Братьев Карамазовых», «Доктора Живаго» и «Одного дня Ивана Денисовича». Сложнее, ибо вводит читателя в соблазн, предлагая на выбор: фанатизм или цинизм, приятие большевистской жизненной стратегии за идеал или отторжение всякого идеала (знаем мы ваших «героев»).

Оба варианта, как говаривал товарищ Сталин, хуже, но, оглянувшись окрест, понимаешь, что сегодня более вероятна победа второго — циничного. Цинизм же не щадит никого — и для предмета фальшивого культа (а равно его бескорыстных и корыстных адептов) исключения не будет. Так что если кому-то почему-то — по старой памяти или из сострадания к действительно настрадавшемуся человеку — Николай Островский хоть в какой-то мере на самом деле дорог, то они, в первую очередь, криком должны кричать: Оставьте его в покое!

Не дождемся. Будем и дальше заголяться. Закалять скинхедский плюрализм и постмодернистскую государственность. Расшвыривать по бензохранилищам коробки со спичками.

29/09/04

Аксенов? Курчаткин? Слаповский?

Названы соискатели премии за лучший роман

Нынешняя шестерка букеровских претендентов производит приятное и, хочется сказать, бодрящее впечатление. Жюри, возглавляемое Владимиром Войновичем (режиссер-мультипликатор Гарри Бардин, прозаик Андрей Дмитриев, критики Никита Елисеев, Санкт-Петербург, и Леонид Быков, Екатеринбург), отлично сделало свое дело, ухитрившись соединить разумную основательность и эффектную непредсказуемость. Правда, красивое промежуточное решение чревато судейскими муками в день выбора лауреата (2 декабря). Но когда же букеровский финал был загодя ясен? Пожалуй, лишь в 1995 году, когда премию за роман «Генерал и его армия» получил Георгий Владимов — в остальных случаях литераторы и журналисты были обречены на малоосмысленные двухмесячные гадания. Погадаем (куда денешься) и мы, но куда важнее другое: уже сегодня можно уверенно сказать, что тринадцатым русским букеровским лауреатом станет незаурядный писатель. Других в соискательской шестерке нет.

Итак борьбу за премию продолжают Василий Аксенов («Вольтерьянцы и вольтерьянки» — «Октябрь», 2004, № 1–2; книжное издание — М., «Изограф»), Олег Зайончковский («Сергеев и городок» — М., «ОГИ»), Анатолий Курчаткин («Солнце сияло» — «Знамя», 2004, № 3–4; на днях выходит книгой в издательстве «Время»), Марта Петрова («Валторна Шилклопера» — М., «Росмэн-пресс», 2004), Людмила Петрушевская («Номер один, или В саду других возможностей» — М., «Эксмо», 2004) и Алексей Слаповский («Качество жизни» — «Знамя», 2004, № 5; книжное издание — М., «Вагриус», 2004). О романах Аксенова, Петрушевской и Слаповского в нашей газете говорилось достаточно подробно (см. «Время новостей», соответственно, от 5 марта, 4 июня и 30 марта). В дополнение к уже сказанному могу добавить немного. Веселый квазиисторический по форме и исповедальный по сути роман Аксенова кажется мне бесспорной удачей писателя, лучшей из его книг, появившихся за последние десятилетия. Приятно, что жюри не сочло Аксенова почтенным тяжеловесом, которому зазорно, дескать, состязаться с обычной литераторской братией — имеющий все основания считаться классиком автор «Затоваренной бочкотары» и «Ожога» остается играющим мастером (был он им и в не слишком, на мой взгляд, выигрышных недавних работах — «Новом сладостном стиле» и «Кесаревом свечении»), элегантно взявшим в «Вольтерьянцах…» головокружительную высоту. Шансы Аксенова на премию кажутся весьма высокими — дальше начинается «психология»: статус тут может как помочь (и пойдут толки о номенклатурном подходе), так и навредить. Претенциозный, болезненный и суетливый роман Петрушевской мне по-прежнему чужд, но решение жюри кажется основательным: эта книга — частью в силу авторской харизмы, частью благодаря стремлению писательницы во что бы то ни стало выглядеть актуальной — крепко вписалась в литературный пейзаж года, обойти ее было бы странно. Слаповский стал абсолютным чемпионом по вхождению в букеровские шорт-листы: до «Качеств жизни» этой чести удостаивались «Первое второе пришествие» (1994 год; тогда Слаповский проиграл Булату Окуджаве — эту историю непременно вспомнят, если сейчас его обойдет Аксенов — вспомнят, кстати, зря: роман Аксенова подлинно хорош, а Окуджаву и самые его трепетные адепты любят отнюдь не за вымученный и недописанный «Упраздненный театр»), «Анкета» (1997) и «День денег» (2000). Такое «долгожительство» опять-таки может пойти как в плюс, так и в минус — да и комментарии неприятелей самоочевидны: подали наконец-то милостыню (если премию дадут) — покарячься еще, трудяга (если Фортуна вновь отвернется). К роману — очень «слаповскому», то есть безнадежно веселому, улыбчиво грустному и, при изобилии буффонады и фантасмагоричности, строгому (до жестокости) по отношению к нашему времени и его героям — все это не имеет никакого отношения. Будет у Слаповского Букер, не будет ли, «Качества жизни» останутся впечатляющим литературным событием. Ну а если все же говорить о шансах, то оптимальной мне кажется формулировка: такие же, как у Аксенова.

И у Курчаткина, о романе которого, к сожалению, я своевременно не написал. Выйдет книга — исправлюсь. Пока же замечу, что «Солнце сияло» — удачный, толково выстроенный опыт романа о современной жизни, что описывая нашу шальную реальность автор обходится без нагнетания ужасов, что мир телевидения и шоу бизнеса представлен без придыхания и ложного обличительного пафоса, а попытка скрестить Растиньяка с Петрушей Гриневым (протагонист-рассказчик) кажется не только остроумной, но и осмысленной.

Наконец, два «кота в мешке», два дебютанта, счастливо увиденные жюри в длинной череде соискателей. О «Валторне Шилклопера» Марты Петровой (говорят, псевдоним), стилизованном (или подлинном?) дневнике симпатичной московской дамы, приятельствующей с модными персонажами и умеющей получать радость от концертов, вечеринок, книг, путешествий, разговоров с мужем и экзаменов дочери, я уже писал (см. «Время новостей» от 10 августа). Почти с таким же удовольствием, как читал это бесхитростное и свежее сочинение, попавшее в мое поле зрения лишь по объявлении букеровского длинного списка. А вот до романа в рассказах Олега Зайончковского «Сергеев и городок» добрался совсем недавно — книга долго не поступала в продажу. (В нашем издательском хаосе и не такое случается.) Надеюсь, что скоро подробно расскажу об этой отличной «провинциальной» прозе, полной благородного юмора, чувства собственного достоинства и приязни к смешному и бестолковому подмосковному городку. Не думаю, что работы Петровой и Зайончковской досягнут премии (кроме прочего, и в жанровом отношении они вызывают сомнения), но актуализация этих имен видится серьезной заслугой судейской коллегии. Всегда считал и сейчас думаю, что Букериада нужна прежде всего для представления читателю славных авторов, а уж во вторую очередь — для поощрения самого-рассамого (чья фигура всегда спорна).