Хорошо, когда история получает развитие, но совсем не дурно, когда изобретается нечто новенькое. С этим, однако, согласны не все — потому и стремятся многие издатели вгонять заведомо разные книги в обоймы серий. «Время» и тут не исключение — честно говоря, я ума не приложу, каков смысл (кроме игры с публикой) в выстраивании серии «Высокое чтиво». Как не понимаю, что сие словосочетание значит? Ну да что бы не значило — если так удобнее, если это помогает продвигать яркую прозу, то и ладушки. По мне достоинство этой квазисерии как раз в том, что здесь публикуются книги несхожие и по стилю, и по жанровому рисунку, и по умонастроению. И что этот «эклектизм» позволяет выносить на рынок новые имена. Я совсем не в восторге от романа Анны Исаковой «Ах, эта черная луна» (напечатан в первых номерах «Звезды» за этот год, выдвинут на Букера — а кто не выдвинут? — говорят, что с недурными шансами) — по-моему, этот гибрид семейной саги, коллекции еврейских анекдотов и мистического триллера сюжетно не выверен, написан разлаписто и каждой фразой свидетельствует о провинциальной амбициозности писателя. Ну и что с того? Зато мне нравится «Трио для квартета» Елены Холмогоровой (в книгу наряду с заглавной повестью вошла «Лучшая роль второго плана»), которая вполне может кого-то оставить равнодушным. Истинный издатель должен одновременно рисковать и быть осмотрительным, продвигать «свое» и угадывать чужие предпочтения, поддерживать status quo и создавать «имена». Примерно так во «Времени» все и происходит. А потому надеюсь, что «временные» радости не попадут в разряд временных — будут если не вечными (все же не игла для примуса), то многолетними.

14/09/04

Хрен редьки не слаще

Издан еще один роман Владимира Сорокина

Анонсируя роман Владимира Сорокина «Путь Бро» (см. «Время новостей» от 29 июля), издательство «Захаров» сосредоточилось на трех пунктах (не считая главного — ухода прозаика из-под знамен Ad Marginem): во-первых, «Путь Бро» — это предыстория событий, описанных в романе «Лед»; во-вторых, в книге нет ни одного матерного слова; в третьих, новое сочинение можно читать даже детям. Первый тезис бесспорен; второй почти соответствует действительности (два-три матюга на 16 печатных листов — считай, что ничего); третий, как и следовало ожидать, субъективен. По мне, так и взрослым его лучше не читать.

Однако прочтут. «Сорокин» — это бренд. Шаблонность его текстов последних лет («Пир», «Голубое сало», «Лед») никак не влияет на читательский спрос. Коней на переправе не меняют, а «великим писателем» Сорокин назначен давно. Раньше публика, старательно разогретая законодателями интеллектуальных мод, тащилась от сквернословия — теперь ей рекомендуется балдеть от «цензурированности» лексического ряда. Остальной набор фирменных фенечек неизменен. В «Пути Бро» есть и садистские сцены, и «бесстрастный» натурализм, и смакование «тоталитарной» фактуры (вкупе с соответствующими культурными мифами), и монотонные имитации чужих стилей.

История Бро (в миру «мясных машин», то есть людей — Александра Дмитриевича Снегирева) ничего качественно нового к роману «Лед» не добавляет, что заставляет задуматься о ее адресате. С чего бы это братьям Света интересоваться, что происходило с первым из них до того, как он обрел космический Лед, проникся его мудростью и отправился на поиски остальных светоносных нелюдей. Зачем им, устремленным к сияющей вечности, хоть как-то оглядываться в паскудное прошлое? Вникать в былое своих первопроходцев, героев, мучеников — удел «мясных машин», иные из которых специализируются на складывании букв и проецировании теней на экраны. Те же, кто постиг Свет, должны воспринимать свое минувшее (и минувшее «братьев») как досадную помеху на пути к окончательному освобождению. Немудрено, что в рассказе Бро о его «прежней» жизни «демобилизация» подменяет «мобилизацию»(«демобилизация его рабочих не коснулась», говорится об отце героя, крупном сахарозаводчике), а Рождество 1917 года предшествует революции — странно, что он вообще про всю эту злокачественную дурь что-то помнит.

Объяснить парадокс не трудно: иначе не было бы романа, плавно скользящего от стилизованных «барских мемуаров» через пародийные копии типовой прозы о 20-х годах и приключенческих саг (поиски Тунгусского метеорита отдают «Затерянным миром» и «Землей Санникова»), экскурсы в соцреалистический дискурс и членовредительские эпизоды, хорошо знакомые по «Льду» («пробуждения» ледяным молотом первой партии «братьев» и «сестер») к остраненному повествованию последних глав, сделанных как бы под Льва Толстого (недаром столь много места занимают сцены, где просветленные персонажи «наивно» воспринимают театр и кинематограф — отсюда путь к прочей «деконструкции»). Лишь зная «прообразы», то есть пребывая в культуре (ублюдочном, исказившем замысел Света мире «мясных машин») можно оценить как сорокинскую игру с культурными схемами (на мой вкус, вялую и утомительную), так и самую историю Бро, сводящуюся к детализации того, что уже было изложено в романе «Лед». Космическая ледяная гармония деталей не знает и знать не желает.

Да и гностическая ересь, предполагающая отделение детей Света от скопища жрущих, спаривающихся и убивающих друг друга «мясных машин», смысловыми обертонами не приросла. Идейка не первой свежести в разжевывании не нуждается. И так все ясно — и читателям, и, наверно, персонажах. (Когда Бро, повествуя о череде настигавших его откровений, раз за разом говорит об обретении «нового знания», вспоминаешь типовые биографии Пушкина, герой коих, досягнув лет в двадцать абсолютной мудрости, с каждым годом все-таки не перестает мудреть и мудреть.) Но Сорокин разжевывает. Зачем? Только ли потому, что не любит складывать буквы, а изобретательности не хватает? Пожалуй, нет.

«Путь Бро» — куда более резкая апология людей Света, чем «Лед». Там, как помним, была третья часть, переводящая мистический сюжет в пародийный товарно-потребительский регистр. Была и коротенькая четвертая часть, где «лед» оказывался игрушкой жующего и пукающего мальчика. Было порадовавшее коммуно-нацистов зачисление в Братство Света известного рыжего вице-премьера, свершившего, как выяснилось, злодейскую приватизацию во благо 23 000 избранников. Гностическая утопия там соскальзывала в антиутопию, а в светоносцах при желании можно было разглядеть монстров. Недаром иные умники сочли «Лед» антитоталитарным памфлетом. Из «Пути Бро» такого не выковыряешь — злодействуют (и только злодействуют, даже если мирно живут) тут только «мясные машины», а любое зверство детей Света неподсудно. (Хотя приязнь Сорокина к чекистам и фашистам дает себя знать, но Сталин и Гитлер представлены такими же выродками, как и прочее — за исключением 23 000 светоносцев — обитатели планеты.)

Корректировка взгляда? Думаю, что снова нет. Просто «Путь Бро» — приквел, а нас еще ждет сиквел. Где можно будет сместить акцент: представить светоносцев подонками, одержимыми «идеологией», противовесом которой станет «живая жизнь». То есть — согласно «классическому» Сорокину — бесконечный и безобразный круговорот жратвы, соитий и испражнений, корыстно, но тщетно маскируемый «мясными» и «световыми» машинами под нечто «высокое», «прекрасное» и «осмысленное». Гностическая утопия стоит мизантропической антиутопии. Презрение к быдлу — презрения к мнимым избранникам. Хрен — редьки.

16/09/04

Триумф политкорректности

Вторую пару лауреатов премии «Ясная Поляна» (учреждена год назад компанией Samsung Electronics и толстовским музеем-заповедником) составили Тимур Зульфикаров, чьи «Золотые притчи Ходжи Насреддина» признаны «Выдающимся художественным произведением русской литературы» (20 000 долларов) и Антон Уткин, роман которого «Хоровод» сочтен «Выдающимся художественным произведение…» (литература та же, долларов вдвое меньше). Если второе решение жюри при всей его нелепости («Хоровод» написан давно и наградами не обойден) было предсказуемо (см. «Время новостей» от 10 сентября), то первое чарует выверенной геополитической умудренностью. Присудить сейчас награду пересказу мусульманских легенд значит продемонстрировать высокий класс толерантности. Но не только. Тут тебе и интернациональный (корейско-русский) аромат награды, и религиозный синтез (христиане с буддистами жалуют ислам), и вожделенный плюрализм мнений, и отделение «чистого искусства» от идеологии (Зульфикаров нередко печатается в газете «Завтра»), и легкая, но ощутимая ностальгия по «союзу нерушимому». При таком раскладе автор «Афганских рассказов» Олег Ермаков, казавшийся наиболее «проходимым» и — при всех оговорках о несвоевременности премирования старых вещей — достойным кандидатом в лауреаты, разумеется, должен посторониться. К чему вспоминать Афганистан и наш «ограниченный контингент», весьма своеобразно занимавшийся там сближением культур и конфессий? Зачем ворошить недавнее и незажившее прошлое? Куда лучше премировать аккуратного стилизатора старинного восточного баснословия. Осенив изящный политкорректный кунштюк именем автора «Хаджи-Мурата».

22/09/04

Но где снега былых времен?

Увы, начинать приходится с обещаний, недоговорок и гипотез. Публикация романа Анатолия Наймана «Каблуков», начатая в «Октябре» (№ 8), завершается привычной формулой — Окончание следует, а № 9 пока нет. Развязка для объемного и «подробного» сочинения — фактор немаловажный. Способный сильно скорректировать читательское восприятие. Сплетутся сюжетные линии, возникнут смысловые отыгрыши «проходных» эпизодов, вырвется из бытописательно-психологического вороха острая пружина детектива — один разговор. Вырулит долгий внутренний монолог-воспоминание героя, пожилого успешливого киносценариста, тяжело переживающего недуг и смерть любимой жены, — к констатации общеизвестного факта о сложности жизни, с которой ничего не поделаешь, — другая история. Поживем — увидим. Тем не менее кое-что о «Каблукове» сказать можно. Ибо «Каблуков» похож на прежнюю прозу Наймана — от «Рассказов о Анне Ахматовой» (которые, конечно, не только о великом поэте были; может и не столько) до романа «Все и каждый». Похоже, ибо по-прежнему наблюдательно, местами — желчно и ядовито, местами — блестяще (только доберись до этого блеска, плутая по причудливым лабиринтам нарочито затемненного повествования). Ну и умно. Чем автор отчетливо гордится. Мол, сейчас так заверну (хоть про любовь, хоть про кино, хоть про компетентные органы), что у всех мигом крыша поедет. Парадокс на ерническом уточнении банальности сидит и выдуманной цитатой погоняет. Или не выдуманной, а, напротив, тривиальной. Вы вот все думаете, что читали стихотворение Лермонтова «Валерик» и даже что-то про него понимаете, а я сейчас его так подам, что… См. выше. Памятуя о том, как в «Любовном интересе», «Неприятном человеке» и прочих наймановских прозаических опусах эссе перетекало в мемуары (точнее фантастические квазимемуары), а интеллектуальная бессюжетность в итоге взрывалась голливудским триллером, ждешь чего-то подобного. Ну а если ждешь, если автор тебя именно так настраивает, то и промахнуться немудрено. Нет, лучше все-таки дождаться девятой книжки журнала. Хотя ощущение значительности уже есть. Впрочем, как и авторского внимания к актуальной словесности — по «Каблукову» видно, что Найман не только трубадуров, Шекспира и Достоевского читал.

В том же журнале триптих рассказов Сергея Солоуха «Физика» («Свет» — «Движение» — «Тепло»). В основном — об отношениях некоего обаятельного господина (технарь, на фирме служит) с маленькой дочкой. Изящно, тонко, по-хорошему сентиментально, остроумно. Похоже. На кого? В какой-то мере на Солоуха. С понятной возрастной поправкой — с годами (полтинник все ближе) пришлось-таки остепениться южносибирским добродетельным «плейбоям»: семья, понимаешь ли, служба, трудности с дензнаками — самое время ностальгировать по школьной любви и чароваться собственной (вопреки всем козням) веселой неизменности. Но еще больше похоже на молодого (а не сорокалетнего и не теперешнего) Аксенова, на Аксенова времен «Папа, сложи!» и «Маленького Кита, лакировщика действительности». Что, впрочем, не в укор — Аксенов в оны годы писал замечательно.

Марина Палей, чья повесть «Хутор» представлена «Новым миром» (№ 9) тоже писала замечательно. На рубеже 80–90-х годов, когда повесть «Евгеша и Аннушка», цикл рассказов о родильном доме, наконец, «Кабирия с Обводного канала» дарили нам чистую радость и открывали захватывающие перспективы. Правда, тогда же (и чуть позже) писала она и стандартный литинститутский «сюр». Достойным продолжением коего стала какая-то как бы сценарная претенциозно-натуралистическая нудота с американским акцентом и «славянскими»и вибрациями. А также нечто шибко мудрое (и пронзительное — как без того!) под названием «Ланч». Оный «Ланч» даже в букеровский шорт-лист несколько лет назад попал. Сам был в жюри — интеллигентно согласился. Теперь вот доехали до «Хутора», то есть до грамотных, по-своему красивых («мастерства» не пропьешь) воспоминаний о том, как автор с сыном-младенцем обретались на эстонском хуторе в пограничной зоне. Страдая от своей «чуждости», наслаждаясь пейзажем и жанром (быт суровых хуторян) и, как водится, испытывая пронизительное (как без того!) чувство вины за советскую оккупацию. Видимо, дабы изжить этот комплекс сочинительница — по-прежнему бедная, бесприютная, нервная и трогательная (не забывающая глядеться в чудо-зеркальце) — убыла в страну Нидерланды. Где ныне и медитирует на две равно привлекательные (не для одной Палей) темы: Чужую беду руками разведу и На халяву уксус сладкий.

Юрий Буйда продолжает разрабатывать свою золотую кенигсбергско-калининградскую жилу. Поскольку в рассказах («Прусская невеста», принесшая автору Малую премию Аполлона Григорьева) это у него получается лучше, чем в романах (прошлогодний «Кенигсберг», разумеется, ныне взыскующий Букера), то и новомирская «Переправа через Иордан» (цикл, названный «книгой рассказов») смотрится вполне приятно. И привычно. Потаенные страсти, мрачные волхования, крутая уголовщина, волнующая телесность. Безумцы, нищие, цыгане, бандиты. Сюжетно, энергично, с умом выстроено — да и вообще не глупо. Одна беда — читано. Может, потому мне кажется наиболее удачным рассказ без «прусской» атмосферы — «На другом берегу», которым подборка открывается. Наверно, привередничаю. Все-таки и в «Преступлении доктора Шеберстова», и в «Мускусе», и в «Переправе через Иордан» сюжеты заверчены мастерски. Да и слово к слову Буйда ставит не хуже, чем прежде. Или чем Солоух и Найман (что прежде, что сейчас). Или чем Палей — в ее золотую пору. И фирменный почерк виден — не должен ведь писатель быть хамелеоном! Все так. Но и превращаться в тетерева на току тоже вроде бы не должен.