Как и все дилетанты, Одоевский был писателем не ровным. Более того, в одних и тех же его сочинениях («Сильфиде», «Саламандре», ультрафантастической «Космораме», той же «Княжне Мими») остроумные и яркие эпизоды соседствуют с вялыми описаниями, дежурными диалогами, мнимо эффектными штампами. Не был Одоевский и тем глубоким мыслителем, за кого его стремились выдавать в эпохи ажиотажного спроса на «лица необщее выраженье» (так было сперва в 1910-х, потом — в 1970-х). Мистика, которую так страстно искали в его прозе, предельно рационалистична, а эрудиция (и впрямь не малая) не восполняет отсутствия своей идеи. То, что в середине 1840-х Одоевский оставил словесность, вовсе не было случайностью — он чувствовал, как уходит «литературная» эпоха, а страстным писателем не был и прежде. Другое дело, что и в новые времена князь достойно трудился на благо русской культуры. А третье — то чувство восхищения, которое вызывает этот обаятельный чудак. Причины его точно названы в письме Кюхельбекера к Одоевскому от 3 мая 1845 года: «Ты… наш; тебе и Грибоедов, и Пушкин, и я завещали все наше лучшее; ты перед потомством и отечеством представитель нашего времени, нашего бескорыстного стремления к художественной красоте и к истине безусловной».

Что правда, то правда. Верность «пушкинской эпохе» Одоевский — при всех его причудах и увлечениях — в себе сохранил. И без него наш «золотой век» явно был бы не полным.

11/08/04

Памяти Галины Белой

На 73-м году ушла из жизни Галина Андреевна Белая, историк русской литературы XX века, критик, основатель и декан историко-филологического факультета Российского государственного гуманитарного университета. Эти сухие определения необходимы, но не могут передать главного — то, что чувствовали не только собеседники или ученики Белой, но и читатели ее многочисленных работ: Галина Андреевна была человеком страстным.

Она страстно любила литературу и критику 1920-х годов и клала немало сил, дабы вернуть в культуру имена и труды многих незаслуженно забытых (а прежде — убитых или жестоко униженных) писателей. Она страстно искала живые начала в словесности 1960-80-х, увлеченно писала о тех, кто был ей духовно и эстетически близок, решительно вступала в полемику, иногда сознательно отодвигая в сторону «взвешенность» и «объективность». Она страстно защищала право художника на творческий эксперимент и право критика на свободную мысль. Слова «гуманизм» и «справедливость» были для нее не выветренными штампами, но боевым девизом. Мощный темперамент, желание приобщить к своей радости (или не менее горячо выражаемому возмущению) как можно более широкую аудиторию, счастливый дар интереса к разным людям предопределили главную стезю Галины Андреевны — педагогическую. С 1975 года она преподавала на факультете журналистики МГУ, и ее лекции остались в памяти не только тех студентов, что позднее продолжали заниматься историей литературы. Редкий выпускник журфака не вспоминал Галину Андреевну с благодарностью. Это было ответным движением душ, ибо и Галина Андреевна помнила едва ли не всех своих учеников, радовалась их успехам, переживала из-за их неудач или неверных, с ее точки зрения, поступков.

Не удивительно, что Г. А. восторженно встретила изменения общественного климата во второй половине 1980-х. В ту пору она много писала, организовывала международные конференции, налаживала связи с западными славистами и русскими литераторами, ранее оказавшимися в изгнании. Не удивительно и то, что когда открылись возможности для реальной конструктивной деятельности, Г. А. взялась за дело: она буквально «выдышала» историко-филологический факультет РГГУ, возникшего в бурном начале 90-х на базе Историко-архивного института. Она вдохновенно строила новый Лицей, мечтая соединить лучшие традиции отечественного гуманитарного образования и методологические новации. Она старалась привлечь к преподаванию и ученых с мировой известностью, и тех, кто в советскую эпоху оставались в тени, но виделись Г. А. талантливыми новаторами, и молодых исследователей. Она мечтала о торжестве дружества и высоких гражданских идеалов, мысля свой факультет не только коллективом бескорыстных единомышленников, но и счастливой семьей. Потому и трогательно заботилась о всех «своих» — от первокурсников до профессоров. Жесткое время и люди, далеко не всегда оказывающиеся достойными доверия Г. А., вносили свои коррективы — в истории истфила РГГУ были и очень печальные страницы. Но куда важнее, что история эта просто была, что на истфиле получали образование одаренные студенты, что «лицейский дух», если и не всегда сливался с грустной реальностью, то напоминал о взыскуемом идеале.

Галина Андреевна умела быть принципиальной до резкости, она могла сильно, а то и безоглядно, гневаться, но целью ее было опекать, защищать, пестовать тех, в ком она видела зерна таланта и порядочности. Естественная расположенность к людям иногда вела к печальным ошибкам, но от таких казусов застрахованы лишь эгоисты-мизантропы. Они не ошибаются — о них и не вспоминают. А Галину Андреевну Белую, ее человеческую яркость, страсть к справедливости, обаяние и неудержимую доброту, будут долго и благодарно помнить самые разные люди — коллеги и писатели, единомышленники и оппоненты, ученики и читатели. Пусть земля будет ей пухом.

11/08/04

Все впереди

Семьдесят лет назад открылся Первый съезд советских писателей

История Первого всесоюзного съезда советских писателей началась задолго до того, как появление на трибуне А. М. Горького было встречено дружной овацией делегатов и гостей. К 17 августа 1934 года каких-либо независимых литераторских содружеств в стране не существовало (постановлением «О перестройке литературно-художественных организаций» ЦК ВКП(б) осчастливил мастеров культуры 23 апреля 1932 года), Оргкомитет будущего Союза, коему надлежало «объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве», потрудился на славу, а лозунг «социалистического реализма» сиял уже больше трех месяцев — соответствующая установочная статья Александра Фадеева и партийного «философа» Павла Юдина появилась в «Правде» 8 мая. Волей партии, то есть Сталина, Союз был уже создан.

Как именно Союз создавался, какие планы вынашивали полтора прошедших после постановления ЦК года разные политические игроки (как литераторы, так и партийные начальники), какими способами увязывались и согласовывались их достаточно противоречивые интересы, в чем преуспел и что проиграл Горький — сюжеты безусловно любопытные и поучительные. Тоталитаризм вовсе не исключает, но подразумевает напряженную подковерную борьбу придворных группировок, всегда дающую обильный материал не только своекорыстным мифотворцам, но и серьезным историкам. Прихотливый процесс коллективизации отечественных писателей отразился как в «благоухающих» легендах («сталинских», «оттепельных», «застойных», «перестроечных»), так и в дотошных научных трудах, даже для сжатого реферирования которых потребны отнюдь не газетные объемы. Сколь бы, однако, ни был увлекателен этот самый процесс (специфически преломленное отражение процесса общеполитического), куда важнее сказать о его результате. Уже достигнутом к августу 1934 года и вполне актуальном (продолжающем сказываться на состоянии литературы и литераторского сообщества) в августе года 2004. Несмотря на формальный распад СП СССР, превратившегося в начале 1990-х в хаотичный конгломерат враждующих (или пытающихся игнорировать друг друга) литераторских организаций.

Союз сложился до Первого съезда — само согласие многочисленных литераторов принять участие в этом мероприятии, войти в это сообщество было великой победой правящей страной банды и ее главаря. Потому что Союз — это коллективная ответственность и солидарность. Список делегатов Первого съезда с решающим голосом открывает Халид Абуков (1900–1937), а закрывает Паоло Яшвили (1895–1937). Кажется, совпадение дат их смертей в комментарии не нуждается. Шамсуддин Айсаханов, Мамед Алекберли, Иоганн Альтман, Абдулла Амантеев, Богаутдин Астемиров — это репрессированные с фамилиями на «А». Сказать «Б»? — Пожалуйста. Исаак Бабель, Виктор Бабушкин, Виктор Багров, Саид Бадухов, Аксель Бакунц, Шандор Барта… Остановимся. Мы еще не закончили с «Б», а впереди почти три десятка литер. Мандельштама в этом ряду не будет — он не делегат, он в воронежской ссылке. И Клюева не будет — он в ссылке томской. И Клычкова не будет. И еще много кого из убитых советской властью тоже не будет — в расход отправляли, не интересуясь былыми делегатскими мандатами.

Не о советской власти речь идет — она свое дело делала, изничтожая далеко не одних только писателей. И не о том разговор, что у кого-то из репрессированных руки по локоть в крови были, кто-то пострадал безвинно, а кто-то — потому что стремился сберечь человеческое достоинство и верность писательскому назначению. И не о том, что члены СП молча сносили аресты и казни своих коллег — не нам судить тех, кто заблуждался и мучился в те страшные годы. И даже не о том, что Фадеев визировал арестные списки, Ставский просил НКВД разобраться с отбывшим ссылку Мандельштамом (наверно, и без его ходатайства разобрались бы — но жест характерный), а в травле Пастернака (в итоге его убившей) братья-литераторы бежали впереди партийного паровоза. Важен сам принцип общей повязанности, «солидарности», вывернутой наизнанку, — этого добивался и добился Сталин, формируя литературный колхоз и одаривая тружеников пера впечатляющими привилегиями. Да, были писатели, что в самые страшные годы дерзали призывать власть к милости (просили за узников), а во времена более «вегетарианские» составляли письма протеста (или даже выходили из обеспечивающего весомыми благами сообщества). Но их благородные поступки не могли поколебать структуры — Союз оставался Союзом, а его члены (вне зависимости от меры их дарований и личных устремлений) прикармливаемыми работниками правящей партии.

Это не значит, что среди «членов союза» не было хороших и даже великих писателей — разумеется, были. Лишь тот, кто обладает абсолютной эстетической глухотой (или ее умело имитирует, дабы завоевать собственное место под солнцем), сможет бесстрашно (нагло и глупо) вычеркнуть целую эпоху развития русской литературы. Дар есть дар, и он дорогу находит (если, конечно, художника не убьют). Это не значит, что советчина благоприятствовала расцвету серости — то есть она-то благоприятствовала, но, к сожалению, серость и в нормальных общественных системах умеет пробиваться наверх: бездарей всегда больше, чем талантов. Это значит совсем другое: создав Союз писателей (и сходные структуры для других деятелей искусства), повязав его членов круговой порукой, приохотив их к государственному покровительству, выстроив в очередь за пайками, путевками, дефицитными товарами, дачами в Перелыгине («и столовая дубом обшита»), столиками в ЦДЛ, билетами на закрытые просмотры, а главное — изданиями, тиражами, гонорарами, советская власть надолго (если не навсегда) дискредитировала, во-первых, самодостаточность художника, а во-вторых, идею творческого братства. Насколько затронула эта дискредитация саму литературу, — вопрос сложный. Ответить однозначно отрицательно я не рискну. Если на протяжении долгих советских лет подспудно продолжали жить традиции великой русской литературы, то и «традиции» СП СССР за десятилетие выветриться не могли. И несущиеся со всех сторон ностальгические воздыхания по былому «единству» — лучшее тому подтверждение.

А ведь действительно — как славно жилось всего каких-то двадцать лет назад, в год славного пятидесятилетия СП! Каждая мало-мальски пристойная публикация отзывалась острой дискуссией в творческой среде и широких трудящихся массах. Встречи с читателями проходили, семинары, декады. Молодые кадры росли, ветераны делились с ними опытом. Каждая среда — светлый праздничек: «Литературка» пришла! Конечно, не все тогда сказать можно было — но ведь говорили! Не в лоб, а с намеком. То есть художественно. И социально значимо — не даром таким уважением пользовались в стране настоящие писатели. (Опускаем список, в котором ритмично чередуются секретари СП и дозволенные вольнодумцы.) И многотысячные тиражи мигом расхватывались. И не было такого засилия пошлости и коммерции. И такой взаимной отчужденности. И к юбилею СП давали его маститым корифеям звезды «гертруд», а прочим достойным литераторам — твердо выдерживая группировочный баланс — ордена разных достоинств. Теперь не дождешься…

Почему же не дождемся? Партия власти, контролирующая парламент, у нас есть. Портреты президента на каждом углу продаются. Спортсмены жвачку жуют под гимн Михалкова-Александрова. Государственные премии вновь обрели «ленинский» статус (см. «Время новостей» от 22 июня). Семьдесят лет — дата не вполне круглая, а вот четвертьвековой юбилей СП СССР можно встретить вполне достойно. Литераторов объединить, руководящие органы избрать, квоты для издания подлинно ценных книг выделить, перелыгинские дачи перераспределить, а в ресторане ЦДЛ ввести скидки для обладателей членских билетов. Ну и от раздачи комплекта орденов греха не случится. Все достижимо — стоит только захотеть. Охотников предостаточно.

17/08/04

Почти изобилие

«Октябрь», видимо, решил бороться за премию Белкина — в № 7 разместились аж три повести. Все с претензией на глубокомыслие. В первой — «Радуге прощения» Антона Савина — рассказывается история типового «серебряновечного» сверхчеловека, что пошел служить большевикам (не кем-нибудь, а уездным прокурором), устраивал черные мессы, воздвигал памятник Иуде, якшался с взыскующими истины чекистами, священниками, уголовниками и учеными и ставил рискованные эксперименты на людях. В конце концов герой-рассказчик делает предметом эксперимента самого себя, низвергается (возносится) в настоящее безумие (по-моему, так крепко сдвинутым был изначально) и пишет свою циничную исповедь. Вторая повесть — «Анклав» Юрия Чернякова — живописует трудную судьбу литератора в позднесоветские и постсоветские времена: саркастическое описание писательских нравов, сексуальные комплексы (сожительство мальчика со взрослой соседкой), мистические совпадения, пьянство и опять-таки поиски какой-то истины. Третья повесть — «Гнездо времени» Александра Дорофеева — не просто повесть, а «повесть в новеллах». Я бы сказал — «в байках». Рассказчик и задуманный забавным «новый русский» оттягиваются на мексиканском курорте. Их похождения, вероятно, призваны символизировать нечто важное и загадочное — авторское предисловие открывается вопросом: «Кто знает, что это за штука — время?» По сходному поводу много лет назад не дурно высказался сочинитель Пушкин в письме к сочинителю Дельвигу: «А время вещь такая, которую ни с каким “Вестником” не стану я терять». Первый наш поэт разумел журнал любомудров «Московский вестник», но мысль его верна и в отношении иных периодических изданий. Худы ли три «октябрьских» повести? — Да нет, пристойные опусы. Дерзкие, но в рамках. Сделанные, но приблизительно. Необязательные. И читать их не обязательно.