За что? – Да уж найдется.

30/07/2004

Вторичность и «вторичность»

Взяв в руки «Дружбу народов» (№ 7), я искренне обрадовался. Еще бы: Олег Хафизов (он представлен долго анонсировавшимся романом «Киж») и Владимир Курносенко (повесть «Жена Монаха») — прозаики, по моему разумению, весьма достойные, хотя и не слишком критикой заласканные. Оба провинциалы (Хафизов живет в Туле, Курносенко — во Пскове), оба, что называется, «себе на уме» — от таких писателей ждешь «нового слова». Ждешь его ждешь, а получаешь… Не знаю, как и сказать. Дело в том, что и «Жена Монаха», и «Киж» написаны не просто уверенно и мастеровито, а талантливо. И в добрых чувствах, что вели за собой сочинителей, нет у меня оснований сомневаться. И что «предмет» свой (обыденную жизнь русской провинции) авторы знают (и «странною любовью» любят), для меня тоже бесспорно. Все вроде бы хорошо, а впечатление такое (при изначальной симпатии к авторам!), будто читаешь нечто, уже не раз тобой читанное, подновленное, конечно, отштукатуренное, припудренное, надлежащими прибамбасами снабженное — но томительно знакомое.

В случае хафизовского «Кижа» объяснить этот эффект не трудно. Действительно, кто только вокруг «китежских» легенд не гулял и фантастические несуразицы последних лет со стародавними смутами не сравнивал! И, конечно же, иронически. Балансируя на грани историософии и пародии. Приправляя «голливудские» приключения ностальгическими воздыханиями. Имитируя разбитной цинизм, дабы спрятать наворачивающиеся слезы. Пуская в ход все козыри потрепанной колоды — приватизацию, секретное оружие, хищных иностранцев, ушлых хозяйственников, сексуальных шпионок, звероватых правдолюбцев, забытых предков. Примерно такую солянку Хафизов нам и сервирует. Изящно. Местами — смешно. С симпатией к дураковатым персонажам, наворотившим кучу глупостей. С проблесками надежды на лучшее, которых автор немного стесняется… Пишу и думаю: а разве это плохо? Ведь давно известно, что с лживо пафосным злом можно и должно бороться смехом, что ирония не отменяет боли и тревоги, что занимательность делу не помеха. Согласен. Где бы только этой самой «занимательности» взять? И каких-никаких характеров. И шуток поновее.

Вот у Курносенко с шутками строго. То есть автор и его герои постоянно «шуткуют», но так, что быстро соображаешь: от безнадеги это — уж лучше бы не ерепенились. Три постсоветских интеллигента мыкаются в глухом углу — чудо-доктор, уразумевший, как худо защищать диссертации, бывший вузовский философ, покрутившийся в местной власти и, разумеется, оттуда выкинутый, живущий на отшибе «хуторянин», прошлое которого окутано туманом, ибо какие там «предыстории», если болен человек раком? Он болен, а приятели — философ и лекарь — вдруг решили рассориться. По причине идеологических расхождений, переходящих в расхождения экзистенциальные. Доктор вызывает философа на дуэль. В секунданты же приглашены «хуторянин» и единственный на весь Казимов (а может, и на всю Россию) стоящий мужик, чья фамилия — Онегин. (Интеллектуалы поименованы по-сермяжному — Плохий, Рубаха, Хмелев.) Вот и идет обреченный хуторянин к правдолюбцу-эскулапу с веткой оливы. Которую доктор рад принять. Не убивать же ему, в самом деле, зловредного говоруна? Ну а философ (это у него когда-то была кличка «Монах»), страшась лекарской пули, удрученно рассказывает жене о напасти хуторянина, исцелить от которой может сами понимаете кто. Тогда «жена Монаха» в свою очередь наносит визит доктору (не зная о его размолвке с мужем) и открывает ему «тайну» болящего. Финал, как водится, открытый. И опять думаю: ну разве это плохо? Должны люди друг о друге думать? Должны. Важнее человек и его истинные чувства идеологических заморочек и сомнительных поступков? Важнее. Мутновато в российском захолустье живется? Вопроса нет. Разнообразия, видишь ли, захотел! Да где ж его взять, если жизнь «такая»? А какая «такая»? А почему «такая»? Не дает ответа. Сами, мол, понимать должны, как у нас худо и почему. А также сочувствовать героям и — особенно — героине. Должен-то я должен (другой бы спорить стал), но как-то не получается. Могу, конечно. Но лишь после того, как волевым усилием заставлю себя забыть о том, что читаю повесть: представив себе на месте персонажей живых людей (то есть выкурив из памяти всю «художественность»), я этим самым людям сострадать готов. Но ведь такого результата можно достигнуть, не читая повести Курносенко. Еще раз повторю: написанной мастерски.

Как написан роман Елены Поповой «Седьмая ступень совершенства» («Знамя», № 7), сказать не могу. Прежние ее сочинения («Восхождение Зенты» и «Большое путешествие Малышки» — тоже «Знаменем» печатались), читать было просто скучно. За небрежение «Большим путешествием…» кто-то из коллег, помнится, сделал мне строгий выговор. Наверно, и сейчас схлопочу. Хотя «Седьмая ступень…» все-таки поживее будет. Как-никак детектив, хоть и вполне себе «притчеобразный»: героиня, обладающая экстрасенсорными способностями (так, кажется, эта бредятина называется?), вынуждена разыскивать деньги, исхищенные у знакомого ей с детства олигарха (или мафиози) могущественными супостатами. Целители, НЛО, разборки, стрельба, тени мертвецов… Новые нравы — старые песни. Очень правильная мораль: добрым надо быть (и бескорыстным тоже неплохо), слово держать, людям помогать, верить в свои чувства. Хочется добавить: еще полезно руки перед едой мыть, а, отходя ко сну, зубы чистить. И опять себя спрашиваю: а разве не так? И опять себя одергиваю: разве Попова проповедует «в лоб»? разве нет в ее сочинении игры, иронии, фантазии?

Есть. И в рассказах Евгения Даниленко («В заколдованном круге») тоже есть. Как и в его прошлогоднем (тоже «Знамя») романе «Дикополь», который так азартно выдавался за большое литературное событие. Что и говорить — умелец: то Шукшиным потянет, то Евгением Поповым, а то и вообще чем-то молодым-продвинутым. Рассказы написаны в промежутках между обходами территории, подведомственной служившему охранником автору. Информация интересная, но и это я уже о ком-то слышал.

Как слышал (и сколько раз!) незамысловатые истории о «дачном» житье-бытье, очередной извод которых явлен в «записках сельского москвича» Олега Ларина «Вот так и живем» («Новый мир», № 7). Как слышал о гротескном бытии провинциальных «олигархов» средней руки с комсомольским генезисом, теперь упакованном в пьесу вообще-то нежно любимых мною Нины Горлановой и Вячеслава Букура «Любовь — бабки — любовь». Конечно, в ларинских рассказах есть спокойная внятность: веришь, что костромская деревенька не придумана и что обретаются в ней живые люди. Конечно, Горлановой и Букуру не изменяет их тонкий слух, мягкий юмор и приязнь к людям. Все так, только чудится мне, что вряд ли я когда-нибудь эти их сочинения захочу перечитать. Как и новейшие работы Хафизова и Курносенко.

Что же до романа Николая Кононова «Нежный театр», то подожду окончания в августовской книжке. Авось пробьемся! Пока констатирую: материя этого психологического кружева столь тонка, прихотлива и — верьте заголовкам! — нежна, что проскальзывает меж пальцами. Или ускользает от взора. Или исчезает в процессе чтения. Впрочем, Кононов после «Похорон кузнечика» стал фигурой «культовой» — у него читатели всяко будут.

Наибольшую же аудиторию, думаю, соберет Владимир Рецептер. Как три года назад в «Знамени» читали его «Ностальгию по Японии. Гастрольный роман», так и теперь там же будут читать опус, названный «Гастрольный роман. Ностальгия по Японии». Как тогда «Вагриус» с лету книгу выпустил, так и сейчас издатели вряд ли станут резину тянуть. Потому что БДТ времен Товстоногова по-прежнему интересен (по крайней мере тем, кто этот театр помнит, а таковых еще достаточно), пишет Рецептер весело и умно, а легкая «вторичность» здесь входит в стоимость путевки и вовсе не свидетельствует об авторском малокровии. Этим и отличаются славные байки Рецептера от прочей «июльской» прозы — вполне добротной, но крепко инфицированной вторичностью без кавычек. Одновременно невольной и навязчивой.

03/08/04

Памяти Ирины Полянской

Ирина Полянская прожила всего 52 года. Была она удивительно одаренным человеком. Прежде чем связать свою судьбу с литературой, Полянская окончила Ростовское театральное училище — ее царственная стать и сказочная красота притягивали и покоряли с первого взгляда. В Литературном институте она занималась не только прозой, но и поэзией — истинно поэтическое начало всегда сохранялось в ее сочинениях — от первых пробившихся в печать опытов (середина 1980-х) до выстроенных с ювелирной точностью и полнящихся неподдельными страстями рассказов, что составили ее последнюю книгу — «Путь стрелы» (М., 2003). Один из вошедших в эту книгу рассказов — «Утюжок и мороженое» — был удостоен премии Юрия Казакова за 2003 год; честно говоря, на его месте могли бы оказаться и многие другие новейшие рассказы Полянской. Те, кто помнят ее романы «Прохождение тени», «Читающая вода», «Горизонт событий», знают, как тонко и глубоко были постигнуты и прочувствованы Полянской музыка, кинематограф, отечественная история. В каждой из этих книг таился своеобразный философско-эстетический трактат, что не мешало им быть подлинными романами, запечатлевшими прихотливые и напряженные приключения человеческого духа.

Полянская была настоящим писателем. Пластичная и музыкальная фраза, выверенная, выстроенная на игре то сходящихся, то разветвляющихся мотивов композиция, богатство неожиданных ассоциаций, умение видеть день сегодняшний и помнить день вчерашний в их объемной и многоцветной живости — все это было подчинено главной авторской мысли, стремящейся открыть и утвердить человеческое — свободное и творящее — начало в призрачном и жестком мире несвободы. Полянская умела жестко и определенно говорить о страшном, строго судить своих героев, напоминать о трагичности нашего бытия, но вовсе не для того, чтобы испугать и унизить читателя. Дары сострадания и доверия к человеку были ей отпущены не в меньше мере, чем дар мужества. Свидетельством тому — просветленная и одухотворенная надеждой проза Ирины Полянской.

На последней странице книги «Путь стрелы» (рассказ «Утренник») героиня ждет маленькую дочь, отбывавшую повинность новогоднего мероприятия. Два часа блужданий по замызганному микрорайону, два часа тоскливых мыслей и больной тревоги, два часа свербящей привычной боли. И вдруг, в зеркальном вестибюле казенного здания случается чудо. Мне показалось, невидимая рука отдернула полупрозрачный полог, отделявший меня от толпы, отвела подернутый рябью воздух, и со ступеней вниз хлынули потоки света. Какой-то магнетической волной меня приблизило к другим людям, и вместе с тем я видела их словно издалека и расслышала слово произнесенное шепотом на другом конце земли, на том краю времени: преображение. … Одинаковые сияющие лица взрослых слились в одном детском выражении беззащитности и любви — общая семья отцов и матерей стояла затаив дыхание.

Первые дети, гудя, как пчелки, шагнули в толпу.

Это написано человеком, долгие годы боровшимся с мучительным недугом, что в итоге оказался неодолимым. Написано совсем незадолго до конца земной жизни Ирины Полянской. Пусть земля будет ей пухом.

03/08/04

Дело в шляпе

«Новая библиотека поэта» приросла сочинениями Ивана Баркова

Реакцией на зеленый том с золотыми литерами «авторского» имени — И. С. Барков — может быть только вздох облегчения: «Давно бы так». И вовсе не потому, что справедливость наконец-то восторжествовала, сочинитель срамных виршей вынырнул из бездны забвения, а читатели получили счастливую возможность досыта вкушать оду Прияпу, басню о сексуальных отношениях козы и беса, елегию на отъезд в деревню Ванюшки Данилова и прочие изделия барковской кухни.

Все не так. Красный день Баркова давно прошел — случился же он, по точному предвидению Пушкина, одновременно с пришествием в России свободы книгопечатания. В 1991 году публика еще вынуждена была довольствоваться слепыми ксерокопиями текстов сомнительного происхождения. На его излете «Литературное обозрение» (еще никак не «Новое…») одарило народ «эротическим» номером, где Барков занял приличествующую ему, то есть центральную, позицию. Ну а год 1992-й ознаменовался появлением нескольких изданий, два из которых были подготовлены авторитетными специалистами — питерскую («Библиотека «Звезды») «Девичью игрушку» подготовил Валерий Сажин (его тщанием сооружен и нынешний том), московскую («Ладомир») — Андрей Зорин и Никита Сапов. Книги были не то чтобы в миг расхватаны (самопальной барковианы, псевдобарковианы и просто похабели на лотках хватало и прежде), но раскуплены. Кем надо и кем не надо. Последние (то есть все, кроме историков, филологов и особо изощренных поклонников вольного слова) едва ли смогли одолеть более десятка страниц — однообразие творений господина Баркова столь же непреложно, как их общеизвестная скверноматерность. Жестоким разочарованием для ценителей ядреных опусов стало отсутствие в вышеназванных изданиях заветного сокровища — широко известной (к сожалению, не только в узких кругах) поэмы о Луке с неудобопечатной фамилией. Если кто-то и сегодня надеется обрести сей алмаз в барковском корпусе, то вновь тщетно. Увы и ах, вопреки мнению многих преславных литераторов, развеселая история с макабрическим концом («Наутро там нашли три трупа») была сложена через много лет (скорее всего — так и столетие пробежало) после того, как злосчастный Иван Семенович Барков навсегда покинул сей грешный мир. Возможно, по своей воле.

Умер Барков в 1768 году (точная дата неизвестна), прожив 36 или 37 лет. За годы эти он успел поучиться в духовной семинарии при петербургском Александро-Невском монастыре (а куда еще было податься жадному до премудрости сыну сестрорецкого попа?), затем в учрежденном при Академии наук Университете (откуда сведущего в латинской словесности и охочего до безобразий студента не раз выгоняли), послужить при Академии (в типографии и канцелярии), стать сотрудником Ломоносова и, судя по всему, заслужить его расположение, потрудиться на ниве издания древнерусских летописей, принять участие в литературных перебранках, перевести Сатиры Горация (1763) и басни Федра (1764), сочинить оду на день рождения Петра III и два стиховых обращения к графу Григорию Орлову, а также прославиться в качестве автора многочисленных забавных и шутливых стихотворений, которые и сделали из бедного, всю жизнь мыкавшего горе и лечившегося от злосчастья исконно российским способом, довременно родившегося умника фигуру символическую, если не мифологическую.