Вообще-то говоря, с прозой та же история. Кто только в последние годы не метал молнии в писателей, позабывших о публике, занятых своими делами, то ли отставших от времени, то ли ушедших в бессмысленное модничаниье? Виноватили в том премии, журналы, критиков, Запад, самобытничество, вековую отсталость и, разумеется, Чубайса. Искали панацею то в «новой искренности», то в глянцевой доступности, то в «крутизне». Ну и находили — то, что искали. Вот Наталья Иванова («Сомнительное удовольствие»), разбирая словесность минувшего года, постулирует: последняя книга Виктора Пелевина — это «центр нервных волокон, солнечное сплетение современной русской словесности». Потому ее приняли широкие читательские массы (вкупе с Коэльо, Мураками, Донцовой и Акуниным), хотя и не поняла «газетная критика». (Это синекдоха, «часть вместо целого» — Иванова, конечно, знает, что в России достаточно газет, кроме «Времени новостей», и что большинство как печатных, так и сетевых СМИ славили-интерпретировали-пиарили «ДПП (nn)» не за страх, а за совесть.) По мне же, Пелевин ни чем не отличается от того насквозь вторичного мелкого «скандалиста», заслуженной дискредитации которого посвящена другая главка статьи Ивановой. (Фамилию фантома не называю — интересующихся отсылаю к журналу.) Они мне просто не интересны — как и лунно-эротический цикл Маканина (большая часть прозы которого, вплоть до «Андеграунда…» и «Удавшегося рассказа о любви», мне по-прежнему дорога). О том, что мне казалось важным, серьезным, эстетически и интеллектуально значимым, я старался писать на протяжении минувшего года — но как раз эти сочинения в статье Ивановой либо упомянуты бегло, либо пропущены. Уверен, что иные вещи из этого ряда Ивановой оцениваются высоко — но в формат актуальных тенденций они не укладываются. Это просто проза — и два ее высоких образца представлены в январском «Знамени».

Я имею в виду повесть Леонида Зорина «Забвение» и фрагменты «Современного патерика» Майи Кучерской, помещенные под удачным заголовком «Чтение для впавших в уныние». Думаю, что строгая, светло печальная история Зорина об уходе (в недуг, тщету или небытие) его любимых героев («Забвение» — продолжение давней повести «Алексей», но отнюдь не случайно здесь мелькают персонажи «роминского» цикла и романа «Трезвенник») достойна такого же имени. Хотя совсем не похожа на смешные до слез истории Кучерской о батюшках, один из которых чуть не стал президентом, другой был людоедом (но строго держал посты), а третий — вообще ничего не умел, жил, мыкался да и умер. Его отпевали в хмурый ноябрьский день, и когда люди по обычаю хотели зажечь свечи — свечи у всех загорелись сами, а храм наполнил неземной свет.

Полностью «Современный патерик» должен выйти в издательстве «Время», а «Забвение» — в томе избранной прозы Зорина («ЭКСМО»). Так что не будем впадать в уныние.

20/01/04

По военной дороге

К столетию Аркадия Гайдара

Посмертная судьба Аркадия Гайдара сложилась на загляденье счастливо. Его любили все. Для официоза Гайдар был образцовым советским писателем, мощным пропагандистским символом, олицетворением великого прошлого (и сам в пятнадцать лет командовал полком, и «тимуровцы» не чета нынешним были), водителем в те светлые времена, когда «не будет уже у нас рабочих и крестьян. Все и во всем будут равны. Но Красная Армия останется еще надолго. И только когда сметут волны революции все границы, а вместе с ними погибнет последний провокатор, последний шпион и враг счастливого народа, тогда и все песни будут ничьи, а просто и звонко — человеческие» («Судьба барабанщика»).

Начальство начальством, но и либеральная интеллигенция Гайдара жаловала. Для тех, кто намеревался вернуться к настоящей — украденной у народа сталинскими перерожденцами — святой революции, пестовал легенды о мудром ленинском прищуре, горячем сердце железного Феликса и комиссарах — прямых потомках Дон Кихота, чистоглазый мальчик из Арзамаса был, конечно, своим. Как Маяковский, Багрицкий, Бабель… Их каннибальская свирепость частью игнорировалась, частью же прочитывалась как юношеский (взрослеть — удел мещан и карьеристов) максимализм, порой перехлестывающий через край (что ж, время было такое), но — в глубине своей — неотделимый от самого что ни на есть расгуманного гуманизма. Их ранние смерти способствовали канонизации навеки молодых героев — самоубийство, роковой недуг, репрессии, гибель в бою виделись вариациями одного сюжета. Их интернационализм мыслился предвестьем вселенской гармонии — даже в первой половине 90-х, негодуя на «вдруг» повсеместно обнаружившуюся национальную озабоченность, люди, прекрасно знавшие цену советской фальши, ностальгировали по «стране Гайдара», где за «жидыхание» (пережиток прошлого или просто глупость) мигом давали в морду.

Но и те, кто от иллюзий отказывался, с Гайдаром расставаться не хотели. Нет, конечно, не образцово показательный Тимур, но чудесный — веселый и строгий — Алька «Военной тайны» (просто мальчик — просто жалко), но гармония «Голубой чашки», но потешное обаяние Чука и Гека… Не могла же советская власть полностью подчинить себе жизнь — было, было что-то живое и доброе и в наших потемках! Да, Гайдар рассказывал сказки с большевистским прицелом, но учили-то они самому нужному — мужеству, товариществу, честности, доброте. И потом мы ведь не какие-нибудь одержимые идеологи: искусство есть искусство, детство есть детство, приключения — всегда приключения. Вот ведь какой саспенс в «Судьбе барабанщика» — жуть берет.

Берет. Так берет, что кажется, будто за правильной советской историей о мальчишке, охмуренном ловкими негодяями, но сумевшем — после многих ошибок — выстоять в неравном поединке, прячется нечто совсем другое… Ну да, не мог же Гайдар в 37-м году прямо писать о каждодневных исчезновениях людей, о сиротах, обреченных отрекаться от отцов, в одночасье ставших «врагами народа», о мучительном страхе, схватившем людские души. Прямо не мог — написал косвенно: сюжет — упаковка, благодушный финал — жанровый бантик, нарастающий ужас — суть. Гайдар, конечно, не антисоветчик и даже не потенциальный оппозиционер, но это даже лучше: бессознательно (что художественному эффекту только споспешествует) он воплотил саму «материю» всепроницающего кошмара, зловещей ночи, что неуклонно наступает на юного барабанщика. И на читателя, отождествляющего себя с героем, — такого же растерянного, в чем-нибудь да виноватого, не соответствующего идеалам, а стало быть — не достойного простой счастливой жизни.

Все пройдет. Мудрая советская власть простит и выручит. Сережа застрелит старого бандита лишь мгновением раньше, чем шагнут из засады уже во всем разобравшиеся слуги народа из НКВД. Отец-растратчик (зря у нас не сажают) искупит свою вину: оступившись случайно (поддавшись искусу «легкой мирной жизни»), он остался настоящим солдатом, а значит, его можно выпустить на волю досрочно. Пусть набедокурили Чук и Гек, будет им и папа, и таежная красавица-елка, и Новый год. Как будет Новый год для тех, кто защищал и штурмовал снежную крепость, в то время как ошибочно похороненный капитан Максимов, папа «генерала» Саши, даст могучий залп по врагам-белофиннам. (Не надо верить паникерским телеграммам; разберутся — сообщат.) Как будет счастливый вечер у вернувшихся домой, к маме Марусе, героев «Голубой чашки», которые ее вовсе не разбивали. Все будет хорошо — требования жанра совпадают с требованиями ЦК. Но музыка, танцы, шутки, смех (хоть в зимнем антураже, хоть в летнем) не смогут заглушить того скрипящего, шипящего, темного, муторного страха, что предшествовал временному празднику. И остался навсегда.

Война рядом. Не сегодня (хотя Гайдар пишет ясно: в Монголии, Польше, Финляндии идут настоящие бои), так завтра. Не война, так шпионы, диверсанты, вредители, недобитки. Из всех щелей, со всех сторон. Не спать. Не расслабляться. Жизнь «совсем хорошая» скоро кончится. Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Пришла беда, откуда не ждали. Напал на нас из-за Черных Гор проклятый буржуин. Опять уже свистят пули, опять уже рвутся снаряды. Бьются с буржуинами наши отряды, и мчатся гонцы звать на помощь далекую Красную Армию. Так и будет. Вслед за полковником Александровым и капитаном Максимовым умирать пойдут Тимур и Саша Максимов. Они подтянут докторского внучка Колю Колокольчикова, собьют спесь с Гейки и дурь с девчонок, перевоспитают Квакина и даже Фигуру (который окажется своим в доску Васькой), но все равно найдется изменник — Мальчиш-Плохиш. Он и сейчас где-то рядом — в веселой толпе, шуршащей конфетными обертками и хрустящей яблоками. Как и старые бандиты, рвачи, жулики. Вроде бы тихая публика, но на любую гадость готова. Только зазевайся — летит в агнца Альку тяжелый камень. И поставили над могилой большой красный флаг. Как в Алькиной сказке. А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

Чем шумней праздник, чем ласковей солнце, чем веселей дети разных народов, чем краше дворцы, вырастающие на месте взорванных часовен, чем уверенней голоса мудрых командиров и начальников, тем ближе час «военной тайны», тем острее тревога, тем крепче предчувствие неизбежной беды. Приснился Геку странный сон/ Как будто страшный Турворон/ Плюет слюной, как кипятком,/ Грозит железным кулаком. // Кругом пожар! В снегу следы!/ Идут солдатские ряды./ И волокут из дальних мест/ Кривой фашистский флаг и крест.

Гайдар, как и многие из «рожденных революцией», ждал войны. Последней. Единственной великой из тех, что знала история. Освобождающей от страха, в котором слились разные чувства — надежда на самореализацию (должно же вновь прийти «веселое время», когда я по-настоящему пригожусь); давняя смутная вина (дневниковая запись: «Снились люди, убитые мною в детстве»), требующая оправдания «великим делом»; естественный испуг от царящего в стране террора; вера в то, что до вожделенного коммунизма можно дойти только по военной дороге; наконец, само изматывающее ожидание «последнего похода», усталость от страхов, жажда ясности.

В сентябре 41-го Гайдар остался в окруженном Киеве и вступил в партизанский отряд. Его смерть в бою (26 октября) невозможно счесть случайной. Те, кто находит особый смак в переживании кошмаров, рано или поздно приходят к формуле, лишь внешне противоречащей, их страсти: лучше любой конец, чем ужас без конца. Похоже, Гайдар еще долго будет оставаться актуальным (а то и модным) писателем.

22/01/04

Красная книга искусства

Журнал «Знамя» привечает не только словесность

В последнее время редкий журнал обходится без годовых премий и соответствующих приемов. Пусть денег маловато (наградные суммы, как правило, не разглашаются), но поощрять любимых авторов нужно. Равно как и общаться с коллегами. Традицию «семейных праздников» заложило, кажется, «Знамя» в начале 90-х. Обычно журнал навешивал на своих избранников элегантных собачек (фирменный сувенир) и собирал друзей под Старый Новый год в Овальном зале Библиотеки Иностранной литературы. Ныне «Знамя» откорректировало обычай, изменив место, время и формат этого действа. «Зимний литературный праздник» журнала случился 28 января в Большом зале Центрального дома литераторов и не свелся к чествованию новых лауреатов.

Разумеется, звучали стихи. Читали их лауреаты прежних лет, они же «твердые знаменцы» — Сергей Гандлевский, Игорь Иртенев, Фазиль Искандер, Евгений Рейн, Лев Рубинштейн. Увенчанные прозаики импровизировали о «месте встречи», то есть писательском клубе. Виктор Шендерович поведал, как его принимали в союз акул пера. Евгений Попов предположил, что его выступление будет сочтено худшим, и ошибся. Говорил он о Большом зале, что был свидетелем и чудовищного глумления над русскими писателями, и глупости-скуки официальных заседалищ, и удачных творческих вечеров, и гулкой пустоты недавних лет, когда произошло взаимоотдаление пишущей братии и читателей. И с удовольствием констатировал: сегодня Большой (в самом деле — большой) зал ЦДЛ полон.

Выступления свежих кавалеров «знаменской собаки» отнесли под занавес. Прозаик Евгений Даниленко (премирован за повесть «Дикополь») представил рассказ о филине (который оказался не совсем птицей). Награжденная за «конспект романа» «Мене, текел, фарес» Олеся Николаева прочла стихи (кстати, творческий вечер Николаевой, приуроченный к выходу двух книг — поэтической и прозаической, пройдет в Малом зале ЦДЛ 3 февраля). Марина Курсанова (отмечен ее «путеводитель» по литературному Львову) тоже пишет стихи, но читать их не стала (любопытствующих отсылаю к февральскому «Знамени»), а спела под гитару две своих песни, одну по-русски, другую — по-украински. Публикаторы переписки Лидии Чуковской и Давида Самойлова (одно из самых важных событий минувшего литературного года) Елена Чуковская и Галина Медведева-Самойлова просто поблагодарили журнал за доброе дело и добрые чувства.

Стихи и речи (вели вечер Наталья Иванова и Сергей Чупринин) перемежались действом совсем иного плана. «Театр звука» под руководством композитора Александра Бакши исполнил фрагменты спектакля «Из Красной книги». Описывать это чудо (музыка, пластика, пение, волшебные рисунки возникающие на экране) мне не позволяет отсутствие профессиональных навыков (о работе Бакши и его команды см. «Время новостей» от 25 ноября). Соединение литературного вечера и сложно выстроенного представления получилось счастливым (спектакль — явление незаурядное, да и привычную литературную монотонию он оживил), но все же не до конца. Сосредоточенный лирический спектакль требует от публики ответной душевной работы, а завсегдатаи литераторских посиделок вели себя не вполне по-консерваторски.

И все же стремление выйти за рамки «своего круга» и «своего искусства» кажется важным и приятным. Искусство едино — и по сути, и «ситуационно»: не успеешь оглянуться, как все его виды угодят в Красную книгу. Потому отрадно, что литературные ежемесячники (тут особая роль принадлежит «Новому миру») все больше внимания уделяют театру, кинематографу, музыке, что «Знамя» устраивает в своей редакции художественные выставки, что на вечерах в ЦДЛ звучит музыка, что публика готова слушать стихи (и не только в продымленных клубах, под звон ножей и рюмок).