АНДРЕЙ НЕМЗЕР
НЕМЗЕРЕСКИ. 2004 год
И вновь продолжается бой
Школьные учебники по гуманитарным дисциплинам должны быть свободны от идеологической конъюнктуры. Государственные премии нечего раздавать «либералам». Телевидение должно сократить показ иноземных фильмов, по определению, пропагандирующих разврат и насилие. Государству надлежит заботиться о «мастерах культуры», а тем — в свою очередь — сеять разумное, доброе, вечное. От советчины не откажемся, с третьего пути не свернем, пятый угол сыщем. Эти песни, достаточно четко звучавшие все двенадцать лет русской свободы, к концу минувшего года обрели истинно «державную» мощь. Начало года нового пополнило неостановимый концерт несколькими новыми номерами — хоровыми, ансамблевыми и сольными.
Откликаясь на своевременный социологический опрос компании «РОМИР-Мониторинг», семьдесят шесть процентов россиян обнаружили тоску по цензуре, введение которой защитит нас от всякой пагубы и обеспечит подъем всевозможной духовности-нравственности. Министерство образования собрало детских писателей, дабы выслушать их сетования на то, что дети читают исключительно про Гарри Поттера («Властелина колец» не поминали, хотя его вообще-то тоже читают). Спикер Совета Федерации Сергей Миронов призвал обзавестись общенациональным общественным советом по СМИ, каковой — не беря на себя цензорских функций — сумеет покончить с осточертевшей народу порнухой и чернухой. И предложил ввести в этот совет людей, чья нравственная позиция «не вызывает никаких сомнений» в обществе — например, Александра Солженицына и Даниила Гранина.
Вообще-то говоря, что думают о порнухе с чернухой Солженицын, Гранин и многие другие достойные художники, ученые, публицисты мы и так знаем. Почему-то, однако, их не раз проговоренные суждения не берутся в расчет теми, кто реально контролирует телевидение, газеты, книгоиздание. Много ли проку будет, если эти соображения будут произноситься не «просто так», а на высокоторжественных посиделках? Цензура — отвлечемся от вопроса о ее целесообразности в России ХХI века — институция понятная: есть устав, есть государственные чиновники (цензоры), получающие жалованье и блюдущие букву закона, есть процедура и формы обжалования цензорских решений, есть авторы, знающие, что «можно», а что — «нельзя». Совсем иное дело некий совет мудрецов. Мало того, что все их предложения могут легчайшим образом игнорироваться, так ведь они, между прочим, могут и не сойтись по какому-то конкретному поводу. Разномыслие тех же Соженицына и Гранина — факт куда более очевидный, чем бесспорность авторитета обоих писателей для всего общества. Не говорю уж о нагрузке, что выпадет на долю измысленного Мироновым совета. Или решения будут готовить клерки, а корифеи их штамповать? Конечно, сыскать энное количество свадебных генералов можно (не думаю, что на эту роль согласится Солженицын или Гранин), только это не закроет рокового вопроса: декорация или цензура? Третьего не дано.
Цензура, цензура! Народ же ее хочет. Семьдесят шесть процентов спят и видят, как формируется немалый отряд чиновников (не избирательно же вводить!) — с окладами, кабинетами, техникой и прочими прибамбасами, оплаченными из безрамерного кармана налогоплательщика. А еще те же самые проценты прямо-таки заходятся от радости: наконец заживем без Шварценегера, Гарри Поттера, детей-шпионов Карибского моря, смертельной матрицы, крепкого оружия, трех орешков и двух Борисов — Моисеева и Акунина. Скажете, что я пугаю и преувеличиваю. Вовсе нет: вкусы у людей разные (все исчисленное выше много кому не по сердцу), взятки цензоры будут брать не хуже иных-прочих чиновников (или тех полугосударевых людей, что сейчас обустраивают наш досуг), а административный восторг — в природе вещей. Мне не страшно, а тошно. Никакой цензуры наши семьдесят шесть процентов не хотят. И потому, что в подавляющем большинстве своем просто не понимают, что это за чудище и какими тактико-техническими характеристиками оно обладает, и потому, что от пристрастий своих (иногда — уродливых) за здорово живешь отказываться никто не станет. Один литератор недавно уязвился «странным» несоответствием: русский народ, на дух не переносящий гнилого либерализма, что, дескать, подтвердили недавние выборы, взахлеб читает романы Акунина, который самый что ни на есть либерал. Ага, они еще и пепси-колу пьют.
Не цензуры хотят семьдесят шесть процентов — они, чуя некое неблагополучие, хотят элементарного профессионализма, уважения к себе, вкуса, ответственности. И самый страстный защитник всех свобод, коли осталась у него толика здравого смысла, так же презирает наше остервенело попсовеющее телевидение, как «вдруг» заговорившее (и подставленное социологами) молчаливое большинство. Не квоты на иностранные фильмы нам нужны — качественное отечественное кино в достаточных объемах (в том числе — на ТВ). Не запрет Гарри Поттера (миллионы отпечатанных томов, видимо, надо конфисковывать и сжигать?), а хорошие книги для детей, написанные здесь и сейчас. Гарри Поттер — как всякий культовый объект — опасен только тому, кто в глаза не видел другой литературы. (Те, в ком воспитан вкус к чтению, могут воспринимать эпопею Роулинг по-разному: скептически, заинтересовано, с удовольствием отмечая обаятельные и благородные тенденции, которых в книгах английской писательницы совсем не мало…) И здесь надо сказать со всей определенностью: если вы не позаботились о приобщении ребенка к книге, не поможет ни цензура, ни энтузиазм отдельных писателей и издателей. И еще: если вы сами ни черта не читаете (или читаете только Маринину с Донцовой), то не стоит ждать, что ваше дитя, досягнув подростковой стадии, обложится Пушкиным и Диккенсом. Ответственность за культурное одичание, реакцией на которое стал вопль семидесяти шести процентов, лежит не только на художниках, менеджерах и журналистах (тут кто бы спорил!), но и на обществе, которое слишком долго довольствовалось не в два дня сложившимся положением вещей. На «пипле», который «хавает», одновременно не желая «хавать», то есть быть этим самым «пиплом», по-русски — быдлом. И, по обычаю, взывает к власти. Которой до культуры никакого дела нет.
Хорошо это или плохо, но наше телевидение сейчас в достаточной мере зависит от государства, а телебоссы обладают сверхчувствительностью. Дай Кремль полунамек по поводу «порнухи-чернухи», схватили бы налету. Но ведь не схватывают. И появись завтра у нас хоть «настоящий» цензурный комитет, хоть общенациональный совет старейшин, картинка не изменится. Потому как «бороться с бездуховностью» — дело прибыльное (во всех смыслах — от лепки политического имиджа до перераспределения финансов), а какая же борьба, если все в порядке и виноватить не кого? Культурки, конечно, кой-кому еще жалко. И деток — тоже. Но вечный бой куда привлекательней. Почти как битва с коррупцией.
16/01/04
Лавры для воительницы
«Рассказчиком года» признана Ирина Полянская
Шестерка финалистов четвертой премии Юрия Казакова выглядела весьма достойно — угадать лауреата в таком случае трудно. На награду обоснованно претендовали Афанасий Мамедов («Письмо от Ларисы В.» — «Дружба народов» № 9), Сергей Солоух («Метаморфозы» — «Знамя» № 12), Юрий Горюхин («Канцелярский клей Августа Мебиуса» — «Бельские просторы» № 11), Дмитрий Притула («Счастливый день» — «Нева» № 9). И хотя рассказ маститого Владимира Маканина «Могут ли демократы написать гимн» («Новый мир» № 10) мне лично решительно не нравится (как и все прочие опусы, составившие сенильно-эротический цикл «Высокая-высокая луна»), должно признать, что и у этого сочинения есть поклонники. (Искренние или нет — вопрос отдельный.) Получила, однако, премию Ирина Полянская («Утюжок и мороженое» — «Знамя» № 1), а решение жюри было встречено литературной публикой, собравшейся на церемонию в музее Цветаевой, с нескрываемым энтузиазмом. Что бывает не так уж часто.
«Утюжок и мороженое» — рассказ очень «полянский». Жестко (а если честно — безжалостно) прописанная психология героев-мучеников, осязаемость деталей (хоть игрушечного утюжка, из-за которого рухнул «уютный» детский мир, хоть мороженого, которое так и не досталось бабушке, зря выпрашивавшей денежку у не раз преданной ею внучки-героини-рассказчицы), энергия экономно выстроенного, но при этом многоходового сюжета, открытость для разных символических прочтений…И глубокое, властно подчиняющее себе читателя чувство обиды. Обиды, формально говоря, «по мелкому поводу» (у кого же семья идеальная? у кого же детство счастливое?), а в сущности — на злую ущербность всей этой жизни, которая изо всех сил претворяется прекрасной. А на самом деле… А на самом деле невыносима, лжива, безжалостна. Чем спокойнее и красивее ведется повествование (а Полянская пишет именно с такой установкой), тем сильнее неизживаемая обида. Чем мучительнее боль, тем ощутимей гармоническая точность композиции и кристальная ясность слога. Красота не спасает, но позволяет держаться битве с черным мороком бытия — битве, которую много лет ведет Ирина Полянская.
Так было всегда. В ранних работах. В романах последнего десятилетия — «музыкальном» («Прохождение тени»), кинематографическом («Читающая вода») и «историческом» («Горизонт событий»). В книге рассказов «Путь стрелы» (М., «МК-Периодика», 2003; серия «Современная библиотека для чтения»), где немало рассказов не менее горьких и красивых, чем «Утюжок и мороженое».
Учрежденная четыре года назад журналом «Новый мир» и Благотворительным резервным фондом премия Юрия Казакова должна увенчивать автора лучшего рассказа года. Трудно сказать, насколько «Утюжок и мороженое» лучше «Метаморфоз» Солоуха или «Письма Ларисы В.» Мамедова, прочих рассказов Полянской («Условность», «Жизель», «Снимок», «Дикий виноград» и так далее, по «пути стрелы»), работ, не попавших в шорт-лист «казаковки» (главный редактор «Нового мира» Андрей Василевский сетовал, что жюри обошло Антона Уткина — но обошло оно еще и Марину Вишневецкую, Нину Горланову, Александра Хургина, Евгения Шкловского…). Всякий выбор одного текста спорен. Бесспорно другое: Ирина Полянская — сильный, бесстрашный и верный себе писатель, давно и прочно завоевавший признательность читательского сообщества. Ее умную и безжалостную прозу можно не любить — нельзя отрицать мужество и мастерство автора. Поэтому награждение Полянской не только закономерно, но и радостно. Жюри, возглавляемое Русланом Киреевым (литераторы Михаил Бутов, Дмитрий Быков, Михаил Эдельштейн, банкир Александр Лебедев), могло принять другие достойные решения — и все же сделало лучший выбор. Потому что тексты — текстами (если, конечно, это не муляжи), а есть еще личность, судьба, путь писателя. Без которых, впрочем, не было бы прозы Полянской — в том числе рассказа «Утюжок и мороженое».
19/01/04
Справимся с унынием?
Январские книжки журналов принято формировать с особым тщанием: новый год, новая жизнь, теперь наша фабрика будет работать еще лучше. «Новый мир» (№ 1) предлагает почтеннейшей публике настоящего кассового сочинителя — почти Маринину, без пяти минут Устинову. Верно, Людмилу Улицкую, чей роман «Искренне ваш Шурик» (окончание в феврале, потерпите) исполнен по фирменному авторскому рецепту — органический синтез высших достижений «Работницы» и «Плейбоя». Женская (утонченная, ласковая, кружевная, желейная и т. п.) проза уравновешена мужской (просоленной, обветренной, хряпающей, заржавленной и т. д.) — повестью Василия Голованова «Мурзилка». Хотите культурных «чуйств», шелкового ретро и эротики сквозь замочную скважину — Шурик искренне ваш. Хотите суровой правды, обжигающего спирта, ободранных рук и экзистенциальной муки — будет вам спившийся бедолага-рыбак, мерзавец-майор, подбивающий заглавного (замурзанного) героя на браконьерство, последние рыцари рыбнадзора и в придачу московская журналистка, прибывшая на край света в поисках настоящего. Не говоря уж о слабоумном мальце-«волчонке». Вероятно, это называется «традицией» — может, «казаковской», может — «астафьевской». Наверно, и Улицкую кто-нибудь в продолжатели Трифонова запишет. А кто-то углядит большие смыслы в адресованных «западным славистам» (на среднем «западнославистическом» уровне исполненных) рассуждансах Владимира Маканина о последовательном «раздевании» героя русской прозы ХХ века («Ракурс. Одна из возможных точек зрения на нынешний роман» — речь, произнесенная на открытии Франкфуртской книжной ярмарки). Вольному — воля.
Остальным стоит читать те достойные (не имитаторские) тексты, которые в январском «Новом мире» тоже можно сыскать. Два рассказа Нины Горлановой («Душечек не бывает» и «Двое»; последний в соавторстве с Вячеславом Букуром), где нет принципиальной новизны (строй горлановской прозы сложился давно), но есть неповторимость деталей (бытовых и эмоционально-психологических), свежесть наблюдений и шуток, радость, полнящая сам процесс сочинительства и передающаяся читателю. Подборки стихов Владимира Салимона и Анатолия Наймана (тоже узнаваемые, но узнаются, как и в случае Горлановой-Букура, сами поэты, а не образцы, по которым кроятся «правильные» опусы). Публикация писем философа Густава Шпета (1879–1937) к жене «Я пишу как эхо другого…» Наконец, страшная по материалу, способная шокировать интеллигентного читателя и насыщенная большой мыслью статья Эриха Соловьева «Переосмысление талиона. Карательная справедливость и юридический гуманизм». По-моему, философской публицистики такого уровня мы давно не видели — имею в виду, прежде всего, интеллектуальное бесстрашие автора, неотделимое от ответственности за проговариваемые горькие истины. Тот самый случай, когда кажется, что статью должен прочесть всякий вменяемый человек.
В «Знамени» (№ 1) поэзия представлена громкими именами Беллы Ахмадулиной («Посвящения» — иные строфы писаны по старой орфографии, с ятями-ерами, и набраны полужирным, «как бы славянским» шрифтом), Сергея Гандлевского и Бориса Рыжего (1974–2001; подборка дополняет недавнее, наиболее представительное издание — «Стихи», СПб., «Пушкинский фонд», 2003). Стихи эти поневоле читаются на фоне лирической (иного слова не подберу, иронический подтекст не подразумевается) статьи Сергея Чупринина «Высокая (ли) болезнь. К вопросу о бытовании поэзии в современной России». Чупринин констатирует: поэтов (совсем даже не графоманов) у нас много. Слишком много. Настолько много, что расслышать кого-либо (хоть неофита, хоть давно публикующегося «профессионала», хоть кумира былых времен) почти невозможно. Растет поголовье мастеров — растет их замкнутость на себя (аутизм) — дробится литературная вселенная. В лучшем случае поэт нужен узкой группе фанатов. В помещенном непосредственно перед статьей Чупринина путаном и азартном эссе (манифесте, «символе веры») двадцатитрехлетнего поэта (и прозаика, и филолога, и журналиста) Владимира Козлова «Поколение действия и лето перемен» читаем: «Профессионализм нужен на рынке, поэзия нужна мне самому. Наше поколение очень спокойно (даже очень? как пульс покойника? — А. Н.) относится к тому, что у его стихов (поколения? соборно, стало быть, ямбы с верлибрами гонят? артельно? — А. Н.) может быть один читатель… Трогательно читать текст, в коем апология крайнего индивидуализма (почему-то увязанного с прагматизмом) сочетается с отчетливым говорением «за всю Одессу», где драгоценное «я» невольно подается как часть железобетонного нового (разумеется, прежде землю одни дураки топтали) поколенческого «мы». Увы и ах, «поколение» здесь (как и всегда) не при чем. Чупринин убедительно показывает, что «аутизм» присущ едва ли не всем нынешним стихотворцам. И вовсе не отменяет всегдашней амбициозности поэтов, их желания быть расслышанными, признанными и увенчанными, их тяги к харизме и мечты о триумфах. (Все это легко прочитывается в манифесте гордого Козлова.) Вершится статья Чупринина изящной виньеткой, цитируется Мандельштам: «…критики очень любят предаваться грустным размышлениям, где только увидят кучу стихов». Я вот — и увидел, и предался. А вы?» И я! И я! — кричу, как осел у Гейне. Оставляя за собой право на чистую радость от встречи с обращенным ко мне живым поэтическим словом. Что случается не так уж редко — упреки в «клубности», «фанатизме», слепой любви к всего-то пяти-шести (вообще-то их больше) поэтам принимаю. И желаю всем ценителям русской Музы такие же упреки заслуженно услышать.