Впрочем, возможно, что я не совсем прав. Забудем о 20 «загубленных» жюри соискателях (большая часть которых явна была номинирована издательствами) — список претендентов одаривает нас изрядной порцией загадок. Признаюсь, что о тринадцати вошедших в него романах (третья часть!) я не имею ровным счетом никакого представления. Кто знает, может и сыщется в этой таинственной трети несколько шедевров: триумф «темной лошадки» для Букера не характерен, но прецедент налицо: прошлогодним лауреатом стал Рубен Давид Гонсалес Гальего, чему не устает публично радоваться представляющая спонсоров премии — «Открытую Россию» — Ирина Ясина. Правда, есть на сей счет и другие мнения.
Угадывать лауреатов я не умел никогда (единственное исключение — «Генерал и его армия» Георгия Владимова — картины не меняет; тот случай был слишком ясен). Угадывать, не зная стольких соискателей, просто неловко. Поэтому могу лишь сказать, во-первых, о тех, кто навскидку кажется фаворитом, а во-вторых, о собственных предпочтениях. Первые — это Гришковец и Петрушевская (и с харизмой порядок, и шума вокруг их книг хватало), Курчаткин («Солнце сияло» — редкий пример полноценного романа о современности с симпатичным героем и обнадеживающим финалом) и, пожалуй, Бородин. Конечно, «Без выбора» по всем статьям не роман, но если жюри мудро пренебрегло «жанровыми признаками», то, наверно, потому, что уже оценило мощь этой бесстрашной, искренней и прекрасно написанной книги. (Улицкой, полагаю, ничего не светит — она своего Букера уже получила.) Вторые — тот же Бородин, Вишневецкая, Ефимов, Климонтович, Слаповский и Солоух. Оценивать их шансы не дерзаю. Слаповский до шорт-листа трижды доходил, из чего можно делать прямо противоположные выводы. Вишневецкая — после дубля премий Аполлона Григорьева и Белкина — считается и так перенагражденной, а сказку ее легко отфутболить в поле «детского чтения». Историческим романам (проблема «Новгородского толмача» Ефимова) с Букером пока не фартило (на этот поджанр по привычке смотрят косо). Солоух представлен новым изводом старой вещи (даром, что звенит она совсем иначе). Ну и у Климонтовича, наверно, недоброжелателей не меньше, чем у других.
А вот про шансы одной из самых, на мой вкус, ярких и изящных книг минувшего года — романа Валерия Исхакова «Жизнь ни о чем» («Дружба народов», 2003, № 7–8) — знаю все точно. Они равны нулю. Потому что роман этот на премию выдвинут не был. За что отдельное спасибо журналу «Дружба народов», проспавшему букериаду и тем самым поставившему в унизительное положение замечательного прозаика, своего постоянного автора. Как кому, а мне при таком повороте нынешняя букериада кажется наполовину обессмысленной.
P. S. Зато теперь у Букеровского комитета вновь появился председатель — британский дипломат со славистическим образованием Джордж Уолден. А еще, кроме обыкновенного Букера, в этом году будет объявлен «Букер студенческий»: его назовет жюри, составленное из студентов РГГУ, что прежде отличатся на поприще рецензирования букеровских соискателей. А еще в канун объявления короткого списка в РГГУ пройдет Букеровская конференция, где наши прозаики будут размышлять о том, романы ли они пишут или нечто иное. Ну и лауреаты неминуемо обнаружатся: шестерка — в начале октября, победитель — в начале декабря.
03/07/04
Совсем не «смиренная» проза
Пушкин когда-то назвал прозу «смиренной» — давно это было. И прошло. Что угодно можно сказать про новейшие наши повести и рассказы (весьма разные, порой — совсем неплохие), но авторов их в смирении не заподозришь. Каждой фразой сегодняшний писатель настоятельно требует обратить на себя внимание: «Смотрите, дескать, кто пришел! Такого прежде не было! Внимайте и благоговейте!» И добро бы одни «модернисты» (они же — «постмодернисты») спешили продемонстрировать свою неповторимую фасонистость — так нет же. Собирается вроде бы автор поведать нам простую историю о том, как люди живут, а читаем мы, к примеру, вот что:
«Хоть угор и был как крепость, но его то подмывало в ветер весенним Енисеем, то резало въедливым снеговым ручейком, и рыхлую брешь приходилось заваливать хламом, дровяной щепой, а с одной весны пошел он (кто? ах да, угор. — А. Н.) лопаться от неравномерного оттаивания мерзлоты, и трещина эта (какая еще трещина? ах да, та, которая брешь. — А. Н.) ходила, гуляла и все ширилась, и Дядька думал, какие бы изобрести скобы, чтоб его (угор, угор. — А. Н.) стянуть, как плот». Так прямо и думал этот самый малахольный, забросивший даже выпивку с куревом, диковатый Дядька? Да нет, сравнение с плотом на совести автора — как и изысканные эпитеты (и ручеек «въедливый», и брешь — «рыхлая»; ну-ка представьте себе этот феномен натуры). «Яркие» (еще говорят — «штучные») эпитеты со смазанной семантикой, неведомо чье место занимающие местоимения, непременные инверсии и эпические (а то выше бери — библейские) повторяющиеся «и», знаковая «народственность» рядом с канцелярским «неравномерным оттаиванием»… Прочтут повесть Михаила Тарковского «Бабушкин спирт» («Новый мир», № 6) или на третьей странице бросят — дело темное. Но что «стилистическое мастерство» возьмут на заметку — это точно. И не в том даже беда, что никакого мастерства в этой нарочитой прозе нет, что выдуманные и тешащие душу автора «фигуры речи» прикрывают элементарное неумение вести внятный рассказ — это личная проблема Тарковского и падких на его выверты редакторов. (Помните, как в начале 90-х «Новый мир» с «Октябрем» состязались, печатая Ивана Оганова? Может, и самого Оганова помните?) Есть, к счастью, в июньских журналах прозаики, куда лучше обращающиеся со словом и периодом, чем охотник из Красноярского края. Беда в том, что и они, прежде всего, стремятся заворожить читателя своей оригинальностью, «непохожестью», если угодно — самобытностью. Словно бы и не думая о тех героях и событиях, ради которых взялись за перо (сели к компьютеру). И к словечкам и синтаксическим конструкциям тут дело не сводится. Тот же Тарковский изо всех сил хочет нас заинтриговать психологической сложностью своих простых персонажей: и Дядька чудак, и приторговывающая спиртом праведница-бабушка со странностями, и малец Колька почему-то не от мира сего. Благодарно принимаешь к сведению и спрашиваешь: а зачем все это нужно? Как «чудаковатость» героев сказывается на сюжете? А никак. Потому что и сюжета нет. Просто жизнь. Просто странности. Каких вы еще не видали. Ну и «живое сострадание» к «бедным людям». Которому на грош не веришь. Потому что «бедность» есть, «экзотичность» есть, «психологические загадки» тоже есть, а людей почему-то не видно.
Как не видно их и в другой «новомирской» повести — «Снег в Гефсиманском саду» Юлии Винер. Опытный, надо думать, автор — больше тридцати лет в Израиле живет, а до того сценарное отделение ВГИКа закончила. Ну и берет быка за рога: загадочный (и примитивный) палестинец Самех (на биографию с психологией две страницы) неудачно клеит на улице русскую еврейку Милочку, с тем чтобы в дальнейшем ее страстно возненавидеть. И на предпоследней странице убить Милочкиного возлюбленного — загадочного (ну как без того) голландца с говорящим именем Ангелус. (Тот умел летать, но не уворачиваться от брошенного камня.) Толика мистики, толика израильской раскаленной актуальности (интифада, иерусалимское смешение языков), толика сентиментальности. С первых строк нам сигналят: будет странно. Благодарно принимаешь эту странность как данность. И вновь упираешься в недоуменное «зачем?» И вовсе не хочется жалеть ни белесого голландца, зачем-то осевшего на Святой Земле и там убитого, ни его подружку (есть у нее и биография, и внешний облик — только вот вспомнить их затруднительно), ни комического ученого чудака отца Джейкоба, дошедшего до истинного понимания Бога. Куклы, а не люди. И хитросплетения сюжета не работают, ибо все встречи и случаи означают нечто таинственное и о-о-о-чень важное, а расшифровывать многозначительные намеки просто лень.
Лень искать «сверхсмыслы» и в вообще-то сильном рассказе классика питерского андеграунда Бориса Иванова «Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец» («Знамя», № 6). Здесь-то человек есть — полубезумный (и, быть может, гениальный) художник Корзухин написан с настоящей убедительностью. Достоверна и атмосфера его отшельнического бытия, и болезненно гнилой воздух города, и дух подполья. Кажется, еще полшага и поверишь в припахивающий мистикой сюжет, ухватишь за хвост какую-то очередную тайну. Но не получается: фактура остается фактурой, а надсадная многозначительность — мешающим делу придатком.
И с тем же чувством закрываешь бойкую («играем в шестидесятые») повесть Елены Долгопят «Физики». Вроде бы и герои худо-бедно обрисованы, и происшествия какие-то с ними случаются, и детали забавные, но опять все расплывается в тумане многообразных странностей. И нужны незаурядные усилия, чтобы как-то для себя «замотивировать» превращение одного незаурядного физика в писателя-фантаста, а другого — в простого шофера. И не складываются в единую картинку история брака будущего писателя с сумасшедшей профессорской дочкой, долгие поиски родителей, которыми занят его приятель-сирота, переворот в душе героине, променявшей одного физика на другого, снежная буря, предшествующая отбытию персонажей в закрытый город (поклон фильму «Девять дней одного года»). То ли просто «игрушка», то ли опять намек на нечто невообразимо сложное, но никак не «человеческая комедия».
Всего же досаднее, когда видишь, как насилует свое дарование писатель, что называется, милостью Божьей. Именно этим и занята Наталья Рубанова, сочинившая «текст, распадающийся на пазлы» (оценили как «свежесть», так и «точность» образа) и озаглавившая его «Люди сверху, люди снизу». История девочки Аннушки, дочери позднесоветских «инженегров» (опечатки нет) из уездного городка, что решила завоевать столицу и, нахлебавшись досыта всякой мерзости, почти добилась успеха, рассказана изящно и остроумно. И даже постоянные появления целой компании авторов (расщепление писательской души на несколько составляющих) стерпеть можно. И наезды на предполагаемых редакторов (ясно, что создания эти дурнее даже читателей, каковые тоже автору в подметки не годятся) тоже переносимы. Молодо-зелено, стерпится-слюбится, звенит же голосок, летит сюжет, и даже люди на людей похожи. Если бы все это было только игрой мускулов! Но, боюсь, что Наталья Рубанова (еще раз повторю, что ее одаренность вне сомнений) действительно убеждена, что писать надо именно так. То есть «не так». И не видит, как стереотипны ее «находки», как на самом деле зависима она от правил хорошего литературного тона, как нужен ей — именно потому что талантлива — редактор. И читатель. Который может оказаться отнюдь не таким терпеливым, как ваш обозреватель.
Ну а еще чем журналы потчуют? Из поэтических подборок выделим «Погоди минутку» Михаила Поздняева в «Новом мире» и «Кустарные виды» Михаила Айзенберга в «Знамени». Из «новомирской» эссеистики — посмертную публикацию Сергея Аверинцева («Опыт петербургской интеллигенции в советские годы — по личным воспоминаниям»), заметки Михаила Гаспарова «Памяти Сергея Аверинцева» и фрагмент «Литературной коллекции» Александра Солженицына, посвященный «Царице смуты» Леонида Бородина. Из эссеистики «знаменской» — конференц-зал «Либерализм: взгляд из литературы» и статью Елены и Надежды Иваницких о бульварном чтиве («Контора кривых зеркал»).
06/07/2004
Вариации на темы Крылова и Верди
Согрешил — кайся. Перечитав собственные заметки о длинном списке букеровских соискателей (см. «Время новостей» от 2 июля), ваш обозреватель почувствовал себя небезызвестным крыловским персонажем. Тем самым, что не приметил слона. В нашем случае — отсутствия этого бесспорно выдающегося представителя царства фауны. Говоря проще — Виктора Пелевина, чей роман «Числа» (несущая часть структуры, изданной под зазывным титулом «ДПП (nn)») четко укладывается и в хронологические параметры конкурса (вышел осенью 2003 года), и в параметры жанровые (не рассказ, потому что длинно, не стихи, потому что без рифм, и даже не автобиография). О художественности умолчу. Поскольку однажды, вызвав пламенное негодование просвещенных коллег, об этой халтурке уже высказался (см. «Время новостей» от 11 сентября 2003). Но то я — известный обскурант и гонитель гениев. При обсуждении новейшего пелевинского опуса доминировали совсем иные голоса. Про новые смыслы говорили. Про «солнечное сплетение» нашей изящной словесности. Про угаданный дух времени.
И что же? В букеровском длинном списке «ДПП (nn)» блистательно отсутствует, а адепты культового (с десятилетним стажем) тинэйджера как воды в рот набрали. Ни на пресс-конференции никто скандала не устроил (Доколе будут гнобить великого писателя земли русской обветшалые носители мертвых шестидесятнических догм, агенты коварного толстожурнального лобби?), ни в отчетах о первом туре букериады. Полюбопытствовал я (лучше поздно, чем никогда), что же с Пелевиным случилось? Ответ прост, как мычание. Не выдвинули. Ни «Эксмо», своевременно перекупившее Пелевина у «Вагриуса», но, решившее на сей раз двигать Людмилу Улицкую с Диной Рубиной, ни университеты с библиотеками (тоже, видать, оплоты либерального обскурантизма), ни члены жюри, у каждого из которых есть право номинировать один текст. Обсуждать забывчивость «Эксмо» — дело не интересное. Хозяин — барин. С другими потенциальными номинаторами того проще: водятся еще люди со вкусом и здравым смыслом — порадуемся. Но наблюдатели-то каковы? Прямо красавицы из бессмертной песенки Герцога (смотри, в смысле — слушай оперу Джузеппе Верди «Риголетто»).
Что ж, на нет и суда нет. Относится сие правило не только к последнему шедевру Пелевина, но и к роману Линор Горалик и Сергея Кузнецова. Который называется «Нет» и которого в списке тоже нет. И не было. Опять-таки мне совершенно все равно, по каким причинам «Амфора», на всю катушку пиарившая этот, скажем мягко, текст, равно как и предшествующие индивидуальные (без Горалик) поделки Кузнецова, предпочло ему на том же уровне состряпанные «моднюшки» Андрея Тургенева и Александра Червинского. Меня занимает литераторы (хоть «продвинутые», хоть поспешающие за комсомолом), которые только что хороводы вокруг монстростраданий Горалик-Кузнецова водили, а теперь, надо полагать, забыли своих избранников. Да, славную песенку поет вердиевский Герцог. На все времена.