Все, кто интересуется русским «культурным бытом» конца XIX — начала XX столетий, с пользой прочтут очерки Александра Амфитеатрова (1862–1938), некогда популярного романиста и безусловно отменного журналиста, что в эмиграции отдал обильную дань мемуарному жанру. Амфитеатров писал обо всем, что видел, а видел он многое и многих. На страницах двухтомника, подвижнически собранного Абрамом Рейтблатом (Амфитеатров печатался в разных газетах, а цельную книгу воспоминаний писать собирался, но передумал) и названного «Жизнь человека, неудобного для себя и для других», можно найти портреты Чайковского, Льва Толстого, Суворина, Чехова, а также персонажей безвестных, но по-своему выражающих дух и вкус времени. Двухтомник естественно вписывается в выходящую под кураторством Рейтблата серию «Россия в мемуарах», где едва ли не каждая книга становится отрадным событием.

Прихотливые взаимоотношения Нины Петровской и Валерия Брюсова теперь можно постигать не только по брюсовскому роману «Огненный ангел», где символистский любовный треугольник (Андрей Белый — Петровская — Брюсов) запечатлен на эффектном фоне позднесредневековой Германии, гениальному мемуару Ходасевича «Конец Ренаты» (там впервые роман был дешифрован, а прототипы названы) и ряду ценных статей, но и по первоисточнику — переписке Петровской и Брюсова за 1904–1913 годы, подготовленной и скрупулезно откомментированной Александром Лавровым и Николаем Богомоловым.

С серии «Научная библиотека» когда-то начинались книжные подвиги «НЛО» (прежде был только одноименный журнал) — ее очередным (уже 46-м!) томом стал сборник того же Николая Богомолова «От Пушкина до Кибирова. Статьи о русской литературе, преимущественно о поэзии». О Пушкине здесь одна статья, о Кибирове — две (впрочем, работа о «Пласте Галича» в стихах Кибирова дорогого стоит), к коим прибавлены заметки о Венедикте Ерофееве и Бродском. В отдельный блок сгруппированы работы о Высоцком, Галиче и прочей «авторской песне». Пишет Богомолов в основном о русском модернизме, сочетая страсть (и высокую квалификацию) «архивного сыщика» с глубоким вниманием к смыслу поэтического слова. Читая (перечитывая) работы общего плана (об интеллигентском и антиинтеллигентском началах в русской культуре рубежа позапрошлого и прошлого веков), этюды о поэтических перекличках (Брюсов и Пастернак, Мандельштам и Гумилев) или совсем частные «заметки о русском модернизме», я думал об одном — об «Истории русской литературы эпохи модернизма», которую мог бы написать Богомолов. Да вообще-то, и должен бы.

То есть, конечно, никому Николай Алексеевич ничего не должен. Принято считать, что время наше предполагает не заскорузлые «истории», а «проекты» совсем «других» историй. В том числе творящейся на глазах. Характерный пример — «Девять измерений. Антология новейшей русской поэзии», призванная убедить нас, что виршетворство в России переживает невиданный подъем. Девять поэтов (и примкнувший к ним критик Илья Кукулин — инициатор и вдохновитель всех «нлошных» свершений в пространствах «актуальной литературы») представляют свои команды — по семь младых пиитов в каждой. 7х10 = 70. Ну-ка, навскидку назовите 70 одновременно живших (в любую эпоху) и значимых поэтов. Мне — слабо. (Даже если речь идет о рубеже 1920–30-х, переходя к четвертому десятку стихотворцев, попадаешь в кунсткамеру.) А вы говорите: «негативная идентичность»!

«Негативная идентичность» (современного русского социума) — заглавная и сквозная тема статей социолога Льва Гудкова, что составили огроменный том. В рекомендациях Гудков не нуждается, круг его тем очерчен четко (национальные символы и фобии, «чеченский тупик», «русский неотрадиционализм», антисемитизм, кризис образования и т. п.), идеологическая ангажированность видна невооруженным глазом, а многие точные и жесткие диагнозы в конечном счете работают на укрепление той самой «негативной идентичности», которую автор справедливо считает одной из главных бед России и современной русской культуры. Поэтому соседство гудковских инвектив и шапкозакидательской поэтической антологии, как говорится, «производит глубокое…».

О главных удачах «НЛО» в работе с живой современной словесностью — романе Марины Вишневецкой «Кащей и Ягда, или Небесные яблоки» («Сказки НЛО») и сборнике прозы Евгения Шкловского «Фата-моргана» — будет говорено особо.

22/06/04

Реформированная «государыня»

В России возрождены Ленинские премии

Президент РФ Владимир Путин подписал указ о совершенствовании системы государственного премирования. Теперь ученых и инженеров, писателей и художников будут награждать по-новому, которое, как водится, сильно напоминает не всеми забытое старое. Немерянную кучу государственных наград (наряду с собственно Государственными премиями у нас имеются премии президента, обычно присуждаемые за «общий вклад»; Государственными именуются Пушкинская премия, вручаемая поэтам, и премия имени Булата Окуджавы, радующая «бардов») должны заменить всего шесть премий. Три — за науку и технику, три — за литературу и искусство. По пять миллионов рублей каждая. Кроме того, появятся премии, вручаемые правительством РФ (примерно по 300 тысяч рублей) — их будет около пятидесяти.

Модель четко отсылает к позднесоветскому опыту: с 1956 года, когда использовать прежнюю трехстепенную Сталинскую премию стало неловко, в СССР сосуществовали Ленинская премия и премия Государственная. Престиж их был несоизмерим. Конечно, и Ленинскую премию мог получить по-настоящему крупный художник, писатель, режиссер (с еще большей вероятностью — артист, музыкант или ученый, работающий не в гуманитарной сфере), конечно, и при присуждении госпремий ключевое значение имела благонадежность (желательно — переходящая в сервильность) награждаемого лица (а потому и здесь хватало трехгрошовых лауреатов). Но все-таки шансы на «государыню» у приличного мастера были.

Были они и в ельцинскую эпоху, когда власть деньги в культуру вкладывала не шибко (какое-то время денежный эквивалент премии был просто смехотворным), а проблему имиджа передоверила тем, кого почитала экспертами, — представителям либерального истеблишмента, из которых были сформированы (зачастую бестолково) соответствующие комиссии. Как эти шансы использовались? — Вопрос спорный. Кумовства, оглядок на старые заслуги, элементарной недоговороспособности хватало. Многое зависело от состава комиссий, точно отражающих состояние дел в том или ином творческом сообществе. Музыканты и деятели театра в какой-то мере сохранили общность профессиональных критериев — там премии вручались, большей частью, «по уму». В литературе царил раздрай, отягощенный справедливым негодованием на «недоданность» советских времен и постыдным обнищанием писателей, которые хуже всех вписывались в рынок, — там и премии зачастую были соответствующими, бесящими не только те группы, что именуют себя «патриотическими» (характерна энергичная компания против системы госпремирования, систематично ведущаяся нынешней «Литературной газетой»), или радикалов, почему-то называющихся постмодернистами, но и многих приверженцев либеральных ценностей, серьезно относящихся к современной русской литературе и считающих, что ее сегодняшний день не должен подменяться вчерашним.

Как будет обстоять дело теперь? Время покажет. Как водится, все решают кадры. Указ президента предполагает перетряску (на сколько радикальную и осмысленную узнаем позже) прежних «комиссий», преобразуемых в «советы», при которых надлежит функционировать комиссиям экспертным, работники которых будут трудиться за жалованье. Оно и прекрасно, но материальный стимул никогда не гарантировал беспристрастности (внимания к разумно понятым государственным интересам — то есть к творчеству действительно достойных художников). Экспертов у нас хватает, корыстолюбцев и групповых игроков в их среде — тоже. Проблема в том, кто именно из них будет облечен государственным доверием (то есть доверием президентской администрации).

Дальше — детали. Интересно, например, одни и те же ли группы будут ответственны за присуждение (виноват, «выдвижение на») премий Ленинских (виноват, Путинских; опять виноват, Президентских) и премий Государственных (виноват, Правительственных). Интересно, будут ли установлены для наград правительства квоты? Сколько из «примерно 50» наград уйдет ученым, а сколько — художникам? Как эти «доли» распределятся по видам искусства и научным сферам? Под какую эгиду подпадут историки, философы, филологи, искусствоведы? Любопытно, конечно, но не слишком.

Потому что премиальная градация (социалистическая по генезису, капиталистическая по сути; 5 миллионов больше 300 тысяч в 6 раз — и это впечатляет) предполагает (дай Бог, чтобы бессознательно) унижение тех, кто олицетворяет честь нации (или на то претендует). Стимулирует склоку и зависть. (Мало нам их в других премиальных сюжетах. Кроме прочего, можно предугадать, какая рубка начнется за экспертные — тем паче, оплачиваемые — места.) И, подобно отретушированному михалковско-александровскому гимну, обретает символическое значение.

Наверно, представители точных и естественных наук, где параметры качества куда строже, а роль коллектива (позволяющая превратить премию в грант, стимулирующий продолжение работы) куда выше, чем у художников и гуманитариев, отреагируют на реформу приязненней, чем писатели, режиссеры, композиторы и живописцы. Наверно, те, кто почитал себя обиженными в минувшие годы, сочтут президентский указ обещанием компенсации. Наверно, вдохновители премиальной реформы произнесут надлежащее количество совсем не глупых слов о прежних несуразицах. Не наверно, а наверняка указ, содержащий поручения правительству и предполагающий реальное введение нового порядка лишь в 2005 году, обрастет по ходу дела «коррекциями», выражающими интересы разных политических и «культурных» сил. Но знак подан — у нас снова есть Ленинские премии. Резонно будет, если первыми их лауреатами станут Никита Михалков, Валерий Гергиев и Олег Табаков. Если кого-то из них вытеснит Юрий Бондарев, я не удивлюсь.

22/06/04

Двадцать за борт, и пуд в итоге

Названы соискатели премии за лучший роман

Век живи — век учись. Весь прошлый год твердил я, как заговоренный: не видать романного изобилия — букеровское жюри отдыхает. Хорошенький отдых накликал я нынешней судейской коллегии! Владимиру Войновичу (председатель), прозаику Андрею Дмитриеву, режиссеру-мультипликатору Гарри Бардину, критикам Леониду Быкову (Екатеринбург) и Никите Елисееву (Санкт-Петербург) довелось прочесть аж 59 сочинений. А если на вес — то 36 килограммов. Впрочем, к состязанию судьи допустили примерно пуд романистики, иначе говоря — 39 текстов. Остальные похерены либо за жанровое несоответствие, либо за низкий уровень. На пресс-конференции жюри было объявлено, что снимались с дистанции лишь те опусы, что вызвали единодушное неприятие судей. «Минус 20» текстов — это впечатляет. И провоцирует вопрос: да кто же их понавыдвигал?

Ответ известен: индивидуальных номинаторов нынче нет, все права отданы издательствам, журналам, трем библиотекам и семи университетам (то есть кафедрам русистики). Как проявили себя библиотекари и филологи, угадать нельзя. А вот с издательствами история получается забавная. Согласно пресс-релизу, номинаторскую миссию взяли на себя 39 фирм. В списке же осталась продукция 15 издательств: четырех питерских («Алетейя», «Амфора», «Геликон Плюс» и «Лимбус-пресс»), одного иркутского (издатель Сапронов), одного тель-авивского («Ладо») и девяти московских («Вагриус», «Время», «Молодая гвардия», «Новое литературное обозрение», «О. Г. И.», «ОЛМА-пресс», «Росмэн», «Текст» и «Эксмо»). Разберись кто умный: с одной стороны, 39–15=24 (значит, именно столько издателей оказалось в пролете), с другой — снято с конкурса всего 20 опусов. А ведь среди них должны быть и журнальные публикации: пресс-релиз сообщает, что кандидатов представили 11 журналов, а в списке мы видим номинантов лишь от восьми периодических изданий («Звезда», «Знамя», «Крещатик», «Москва», «Нева», «Новый мир», «Октябрь», «Урал»).

Не стоит виноватить премиальные службы — в суете легко и с цифирью запутаться, и опечатку проглядеть. Лучше бы, конечно, без накладок, но и при них суть видна. Нет у нас никакого «издательского бума»: вменяемую современную прозу издают считанные фирмы. Нет и упадка журналов: все, кроме «Дружбы народов» (о чем дальше), на месте. Да к тому же издательства нередко публикуют вещи, прошедшие сквозь журнальное сито. Так одна из сильнейших книг списка — автобиография Леонида Бородина «Без выбора» («Молодая гвардия») прежде печаталась «Москвой», так часть романа Александра Кабакова «Все поправимо» («Вагриус») увидела свет в «Знамени», в том же «Вагриусе» уже изданы «Чума» Александра Мелихова (в списке — «Новый мир», 2003, № 9–10) и «Качество жизни» Алексея Слаповского (в списке — «Знамя», 2004, № 3). Да и первая часть творения Людмилы Улицкой «Искренне Ваш Шурик» до «Эксмо» засветилась в «Новом мире». Прибавим к тому, что «Солнце сияло» Анатолия Курчаткина («Знамя», 2004, № 4–5) и «Ах, эта черная луна» Анны Исаковой («Звезда», 2004, № 2–3) скоро обретут книжное обличье тщанием издательства «Время». Почти уверен, что недолго ждать книжных версий «Вольтерьянцев и вольтерьянок» Василия Аксенова («Октябрь», 2004, № 1–2), «Рахили» Андрея Геласимова («Октябрь», 2003, № 9), «Новгородского толмача» Игоря Ефимова («Звезда», 2003, № 10–11), «Мы, значит, армяне, а вы на гобое» Николая Климонтовича («Октябрь», 2003, № 8), «Быть Босхом» Анатолия Королева («Знамя», 2004, № 2) — не пропустят их издатели, а пропустят — дураками будут.

Если же говорить о романах, что явились миру в обход журналов и стали событиями (для рынка, для критиков, для «продвинутой тусовки»), то урожай их не беден, но и не пышен: «Кащей и Ягда, или Небесные яблоки» Марины Вишневецкой («НЛО»; об этой поэтичной и грустной сказке в нашей газете будет говорено особо), «Помни о Фамагусте» израильтянина Александра Гольдшейна («НЛО»), «Рубашка» Евгения Гришковца («Время»), «Мир и хохот» Юрия Мамлеева («Вагриус»; по-моему, типичное вторсырье, но кой-кому нравится), «Номер один, или В садах других возможностей» Людмилы Петрушевской («Эксмо»; опять-таки я не в восторге, но не обо мне речь), «Самая мерзкая часть тела» Сергея Солоуха («Геликон Плюс»; резко обновленная версия незабываемого «Клуба одиноких сердец унтера Пришибеева») да вознесенные «Национальным бестселлером» «Месяц Аркашон» Андрея Тургенева и «Шишкин лес» Александра Червинского (оба — «Амфора»). Низкий поклон издателям, что публикуют незаурядных (или хотя бы на такой статус претендующих) прозаиков, но сказать, что именно они строят сегодняшний литературный процесс, было бы большим преувеличением.