Вот мы и добрались до «во-вторых». Во-вторых, «номер один» — это первый опыт Петрушевской в новом жанре. Речь идет совсем не о литературоведческих дефинициях, а потому не будем спрашивать, было ли романом сочинение «Время ночь», вошедшее в шорт-лист первого русского Букера. (С декабря 1992 года наша литературная общественность не может успокоиться: как это Петрушевскую тогда посмели премией обнести!) Речь идет об особенной новизне. Как сказано в суконной издательской аннотации, «данная книга не похожа на все, что этот автор до той поры написал». (О великий, могучий, свободный и какой-то там еще русский язык!) На самом деле похоже (и даже очень — всегдашняя фирменно «петрушевская» перенасыщенная «находками» имитация косноязычия; всегдашнее желание напугать читателя; всегдашняя «скрытая» — то есть криком кричащая — сентиментальность, требующая «жестокости»), но посыл здесь важнее, чем результат. Предлагается «большое слово о мире». Озверевшем и неуклонно движущемся к своему концу. То есть к архаическому началу. Несчастный (и привлекательный в своей дикости) северный народец символизирует не только спившуюся и свихнувшуюся, терзаемую бандитами и бизнесменами Россию, но и все человечество. В мире Петрушевской обретаются либо тихие страдальцы, либо наглые — утратившие дом, семью, память и совесть — людоеды-отморозки, на мифологическом языке энтти — «чучуны». Ради спасения дома (рода, племени, мироздания) иные из энтти (неважно, северные ли это дикари или московские интеллигенты) втягиваются в зловещие игры — и «чучунизируются». А те, что не рыпаются, сползают в первобытное состояние, откуда тоже недалеко до полного расчеловечивания.

Дикость пугает и влечет. Так «номер один» не может жить без этнографических штудий, экспедиций, слияний (вполне плотских) с таинственным народцем. Так его компьютерные наработки и ученые теории оказываются аналогом шаманских практик, с одной стороны, и романа Петрушевской — с другой. Всеохватный миф призван запечатлеть «ужас, ужас, ужас» сегодняшнего бытия и заставить очнуться глупых обитателей якобы защищенного цивилизованного пространства. Вы все — такие же энтти, если только не чучуны, — утверждает Петрушевская. Но не пугайтесь: копеечный комфорт, навороченные технологии и фальшивые (других не бывает) доллары — это преходящее. Надвинутся могучие льды, вырвутся на волю хтонические силы, засверкают в черной ночи зигзаги слепящих молний — сгинут прохвосты и насильники (по ходу дела «номер один» расправляется с директором своего института — вполне в духе крепкого голливудского боевичка), развеется туман христианских сказок — останется голый человек на голой земле, ведомый могучим инстинктом сохранения рода. Страшно будет. Холодно-голодно. Но энтти выживут — им не впервой проходить сквозь великое оледенение. Самые разумные (то есть не- или вне-разумные; в мифе все обратимо), быть может, после новой катастрофы избавятся от пакостного соблазна культуры. Поймут, что любая компьютерная суперигра лишь жалкое подобие шаманских действ, что любая культура вредное (в лучшем случае — бессмысленное) заблуждение-наваждение, что нет никакой Истории (трагической, но несущей тайный смысл), а есть лишь вечная сказка.

А пока не поняли, пусть тешатся «культурным текстом». Где все сгодится: северный народ, больные дети, переселение душ, уголовщина, мифология, виртуальные реальности, американские блокбастеры, комедийные qui pro quo, бедствования академической науки, наркотики, торговля оружием, садизм, инопланетяне, сегодняшний «Московский комсомолец», вчерашний бестселлер отечественного розлива и позавчерашние мудрствования о смерти Бога. Выявлять источники (литературные, фольклорные, «газетные») романа Петрушевской — занятие для пытливого соискателя степени кандидата филологических наук (или PhD). Ловить на противоречиях — пожива для неподкованных филологически публицистов. Миф всеяден и внелогичен — особенно если это миф авторский, искусственный, замаскированный под роман.

Самый скверный роман невозможен без личности героя и неповторимости его истории. Далеко не всякий романист способен личность и историю создать, но я обсуждаю не меру таланта, а жанровую задачу. Которая Петрушевской чужда. Невозможно воспринимать всерьез муки «номера один», потому что в нем нет ничего «субъектного». Потому что, попадая в чужую оболочку, переживает он сие обстоятельство словно бы по инерции (дань литературной традиции). Потому что киношная расправа с гадом-начальником, постижение мистических тайн народа энтти и страдания из-за больного ребенка для подставного безликого (якобы так задумано) героя одинаковы. Одинаково литературны. Не верю я в бедствия народа энтти — потому что это не народ, а символ. И в трогательного больного младенца не верю, и в детишек из онкологической клиники. Потому что это тоже символы. (И не надо меня пугать особо зловещими недугами — в жизни жуть берет и от детского насморка.)

Впрочем, я не верю, а другие поверят. Одни — потому что давно любят Петрушевскую и не хотят видеть, как автоматизируются ее приемы, как накачивается в тоскливую чернуху тоскливая метафизика, как старается изо всех сил писательница переплюнуть всевозможных пелевиных-сорокиных и стать «номером один». Другие — потому что жить совсем невыносимо. Третьи — потому что мечтают именно о такой прозе — с интеллектуальными ребусами (совсем нетрудно их расшифровывать — но так приятно: сразу себя умным чувствуешь), накатом многозначительности (которому весьма способствует расхлябанность сюжета и избыток «нестандартных» слов), стрелялками-догонялками-взрывами, «суровой правдой жизни» и глубоким презрением к быдлу. Будь то герои или читатели, что на ура схавают роман «номер один». Думаю, третий (важнейший) смысл заголовка книги Петрушевской ясен.

Допускаю, что самооценка окажется провидческой. Может, и Букера отвесят. (На зависть Татьяне Толстой.) Или «Триумф». Главным событием года роман уже объявили. И совсем не охота кричать что-то вроде «Встаньте, гражданка, в очередь за “Поколением Голубой Кыси”! Ваш номер — шестнадцатый!» Сами разберутся, кто совсем гений, а кто без четверти. Я же не могу назвать «новую» книгу Петрушевской иначе, как, используя ее же оборот, еще одной «дикой животной сказкой».

04/06/04

Опять про нас

Алексей Слаповский превратил сериал в книгу

Телесериал «Участок» прошел на первом канале в конце 2003 года. Ныне «Эксмо» выпустило соответствующий «русский народный детектив». Пока — десятитысячным тиражом, но, по сведениям из информированных источников, за допечаткой дело не станет. Оно и понятно: «Участок» смотрели взахлеб, что отлилось исполинским рейтингом. Дабы народ скумекал что к чему, обложки большей части тиража украшены знакомым лицом старшего лейтенанта Кравцова (Сергей Безруков) и не менее знакомой мордой бладхаунда Цезаря (клички пса-артиста не помню, а озвучивал его мудрые монологи тот же Безруков). Книгопродавцы-оптовики намек поняли.

Ну и что? — скажет просвещенный читатель. — Какое дело нам до рейтингов и тиражей? Мало что ли «мыла» трескает наша публика? Во-первых, радоваться успеху очередной муры стыдно. А во-вторых, у Донцовой тиражи еще больше.

Насчет «во-вторых» спорить не стану. Пока больше. К сожалению. И не уверен я, что даже память о телерадостях вкупе с мощной распространительной машиной «Эксмо» сумеют вознести «Участок» в заоблачные выси. (Хотя хотелось бы.) Меня интересует «во-первых».

Знаю, что «Участок» (как сериал, так и книга) вызовет брезгливое «фи» иных законодателей культурных мод. Тех, кто причмокивает от одних лишь имен Сорокина, Улицкой, Акунина, Пелевина и Проханова. Так. Но морщиться будут они не потому, что «Участок» стяжал успех, а потому что написал его (сперва — сценарий, потом — книгу, отнюдь своему телепрообразу не тождественную) Алексей Слаповский. Один из лучших наших прозаиков, которому за примерно полтора десятилетия литературной жизни брани выпало никак не меньше, чем похвал.

Автора пяти романов, кучи повестей и пьес, рассказов, объединенных в «Книгу для тех, кто не любит читать», и прочих разностей корили за легковесность, механистичность, многописание и прочий «постмодернизм». («Постмодернист» у нас такое же ругательство, как на рубеже XVIII–XIX веков «вольтерьянец» или «фармазон». Реальное отношение порицаемого объекта к «постмодернизму», Вольтеру или вольным каменщикам здесь не при чем.) Впрочем, за традиционализм, занудство и малую продвинутость Слаповского тоже ругали. А еще за элитарность и попсовость. За то, что три романа входили в букеровские шорт-листы. И за то, что ни один премии не получил. В общем — за все хорошее.

А он себе писал. Оставаясь собой, и когда стали появляться сериалы по его сценариям — «Остановка по требованию», «Пятый угол», «Участок». Он писал о людях — молодых и старых, счастливых и несчастных, ловких и нелепых. Живущих в губернском Саратове (он же Сарайск), уездном Полынске, столичной Москве и безвестных селах. Но какую бы историю Слаповский ни рассказывал, как бы ни сочетал улыбчивую бодрость и щемящую печаль, на какие бы эксперименты ни пускался, его инженеры и жулики, бомжи и литераторы, брубильщики и чиновники оставались людьми. А не монстрами. И не куклами, подчиненными обстоятельствам, игре случая или Судьбе. Слаповский постоянно напоминал, что всякий человек — неповторим и свободен. А уж как он — милиционер, бизнесмен, механизатор, рок-певец — своими неповторимостью и свободой распорядится, это его — милиционерово и проч. — дело.

Вот старший лейтенант Кравцов, прежде служивший в городе опером, оказался участковым в деревне Анисовке. Почему? Бог знает. А также анисовские жители, выдвинувшие по этому пункту ряд абсолютно точных, хоть и противоречащих друг другу суждений. От жены сбежал. Жена выгнала. Начальство сослало. В одном сошлись: пьет крепко. Но тут-то и ошиблись: рыцарь без страха и упрека не только на представительниц прекрасного пола (будь то чужие жены, одинокие красотки или даже чудо-девушка Нина) не заглядывается, но и с зеленым змием дружбы не водит. До поры. Пока не возьмет его в оборот анисовская жизнь, не подступит к горлу тоска по жене, не защемит сердце от дурацких «лавсторий». Тут-то и сорвется. Нет, наш народ зря не скажет. Ни про пьянство, ни про жену (была, была у нее с Кравцовым размолвка, а если в пылком воображении анисовцев обросла она эффектными подробностями, так ведь люди-то повсюду одни сериалы смотрят), ни про цель пребывания Пал Сергеича в Анисовке. В первой же главе старик Хали-Гали толкует: «В командировку его прислали. Утопление Кублакова (бывшего участкового. — А. Н.) расследовать. Расследует и уедет».

Так и сталось. Только пришлось до того расследовать другие преступления — и те, что в Анисовке даже за проступок не считаются, и те, что были заурядной дурью, и те, что могли свершиться, но, к счастью, дымом развеялись, и даже «настоящее убийство». Пришлось привыкать к иногда спасительным, а иногда страшным анисовским обычаям. Пришлось открывать душевную тонкость, доброту и здравый толк в тех, кто казался тупыми охламонами (и о Кравцове судил не лучше). Пришлось видеть, как звереют те, кто казались (и были) добрыми соседями. Пришлось-таки уйти в запой и, что много труднее, из него выйти. Пришлось стать в Анисовке «своим» и даже поссориться с умницей Цезарем, которому в свою очередь пришлось бежать в город за женой Кравцова, которой опять-таки пришлось отправиться в Анисовку, дабы вызволить мужа из ее цепких объятий. А там как раз все решилось: раскрылась смешная и горькая тайна «утопления», вместо легендарного пятиметрового сома из пруда вытащили нечто совсем другое, а Семен Миронович (которого прежде звали Хали-Гали) умер.

Тут-то Кравцов вместе с женой и примирителем Цезарем и уехал в город. Напитавшись Анисовкой (наглотавшись Анисовки), но оставшись собой. Будет он помнить чудную деревню и еще более чудную девушку Нину. И Цезарь (как ни фырчит) будет помнить псину по кличке Камиказа, что его платонически, но страстно любила. Ну и Анисовка парочку чудил не забудет. Хотя как сказать: в тринадцатой (сверхсериальной) главе «Участок без участкового» разыгрывается стопроцентный детектив, но анисовцы обходятся без Пал Сергеича. У него, чай, в городе своих дел невпроворот.

Как и у нас. Совсем не похожих на обитателей Анисовки (где у каждого своя стать) и все-таки похожих. В одной стране живем. Одни книжки читаем. Даже если у них обложки разные. Как у двух издательских вариантов «Участка», доброй, чистой и — при всей нелепости, а то и дикости многих ее составляющих — вселяющей надежду истории о наших общих судьбе и сути.

10/06/04

Как в Греции

От одного списка книг, выпущенных «Новым литературным обозрением» за последние два месяца, голова идет кругом. Здесь есть все — как в Греции. Кажется, только музыка пока не вошла в зону внимания издательства, но, уверен, за ней дело не станет. Правда, среди новинок нет книг о моде, запахах и гастрономии, но в этих сферах заслуги «НЛО» и так бесспорны. О прочем судите сами.

Серия Historia Rossica приросла переводами содержательных работ Сеймура Беккера — «Миф о русском дворянстве. Дворянство и привилегии последнего периода императорской России» — и Ричарда С. Уортмана — «Властители и судии. Развитие правового сознания в императорской России». (Книга эта, на мой взгляд, куда содержательнее, чем прославившие автора «Сценарии власти», первый том которых в русском переводе был выпущен «О. Г. И.».) В серии «Очерки визуальности» появились «Девяносто девять писем о живописи» архитектора Александра Раппопорта. Вне этой серии — «Мос-Анджелес», коллекция баек (искусствоведческих, культурологических и бытовых) другого знатока архитектурных, умственных и прочих мод, автора культовой «Культуры 2» Владимира Паперного. Для киноманов заведена серия «Кинотексты», где вышли «Хроника чувств» немецкого режиссера Александра Клюге, собрание статей любимца «НЛО» Михаила Ямпольского «Язык — тело — случай: Кинематограф и поиски смысла» и «Ларс фон Триер: контрольные работы» (записи бесед Антона Долина с прославленным датчанином, его актерами и знакомцами, к которым приклеен сценарий фильма «Догвиль»).