31/05/04

Марево

«Октябрь» (№ 5) решил весело отметить свое восьмидесятилетие. В предисловии к майской книжке редакция сообщает, что журнал «с первых своих номеров ориентировался на молодых. Да и на кого ему было ориентироваться в 24-м году, на сломе эпох?» Далее — о том, что многие некогда молодые авторы «Октября» стали классиками, о том, как «Октябрь» в недавние времена боролся за воссоздание «целостной картины российской словесности», и о том, как ныне журнал заботится о новизне. (Все правда. Хотя и требующая некоторых оговорок и уточнений.) Так мотивируется «майско-октябрьский» эксперимент: в номере работы «молодых современников» переложены опытами «молодых классиков» (Олеша, Светлов, Шолохов, Сельвинский, Платонов, Маяковский, Багрицкий, Пришвин, Шаламов, Бухарин). Предполагается, что стихи Вадима Муратханова, Григория Петухова, Виталия Науменко, рассказы Антонины Чеховской, Арсения Данилова, Романа Перельштейна, статья Юлии Качалкиной должны выдержать конкуренцию с главами «Тихого Дона», сценами из «Бани» и «Усомнившимся Макаром». Не уверен, что это оптимальный способ открытия писателей. (Как не уверен в эффективности фирменных двенадцатых номеров «Октября», отдаваемых на откуп «молодым».) Мне кажется, что в подобной развеселой атмосфере разглядеть подлинное дарование трудно, что читатель обратит внимание скорее на принцип игры, чем на суть предложенных ему сочинений. Но юбилей все-таки не у меня, а у редакции «Октября», а значит ей и решать, как свой день рождения отметить. Во всяком случае легкомысленно шустрая повесть Алексея Лукьянова «Спаситель Петрограда» (очередной опыт виртуальной истории, смело меняющей российское прошлое и конструирующий будущее) и основательный рассказ уже утвердившегося в литературе Дениса Гуцко «Осенний свет» без читателей не останутся. Что же до «классиков», то, по-моему, их известные творения лучше читать в книгах. Благо, таковых хватает.

Иное дело — тексты неизвестные либо труднодоступные. Самое интересное в «Урале» (№ 5) — блок, посвященный памяти Виктора Астафьева. Здесь его «Автобиография» (2000), рассказ «Глухая просека», опубликованный тем же «Уралом» в 1959 году, критические заметки, отзыв о повести незаурядного екатеринбургского прозаика Андрея Ромашова «Диофантовы уравнения», ответы на вопросы газеты «Уральский рабочий» (1989).

Людей, связанных с театром, должна заинтересовать подборка коротких пьес, участвовавших во втором международном конкурсе «Евразия» — «Бог любит» Златы Деминой, «Дембельский поезд» Александра Архипова (оба автора — ученики главного редактора «Урала» Николая Коляды») и «Тридцать три счастья» более известного (лауреат «Антибукера») Олега Богаева.

Обозревая мартовский номер екатеринбургского журнала, я обещал высказаться о романе Дмитрия Бавильского «Ангелы на первом месте» по его завершении (№ 4). А потом решил дождаться «Нового мира» (№ 5), где представлен еще один роман Бавильского — «Нодельма». Сам себя загнал в ловушку: осваивая второй роман, первый забыл почти начисто. Можно, конечно, перечитать — боюсь, однако, что за это время из головы выветрится вся мутно-путаная история одинокой молодой дамы, что зовет себя Нодельмой и служит системным администратором в некой мощной корпорации. Так и буду всю оставшуюся жизнь сноваться меж «провинциальным» и «московским» текстами Бавильского. (Это я не о прописке журналов, осчастлививших нас двумя романами — это я о прописке героинь Бавильского; автор изо всех сил стремится внести свою лепту в «губернский» и «московский» мифы — постоянно что-то про «гений местности» наворачивает.) Хуже того: Бавильский — человек трудолюбивый (прежде нынешних он выдал уже два романа — и я вроде бы их читал; один — точно), на достигнутом не остановится. Нет, распишусь загодя в собственной немощи. Так вернее будет. Потому что всякий, кто рискнет аннотировать хоть сказку о московской компьютерщице, хоть якобы сцепленные истории стареющей актрисы и самопальной психотерапевтки, непременно покажется читателю законченным идиотом. Сюжеты у Бавильского нарочито беспомощны и бессвязны — да и какая логика может быть в мире плывущей рок-музыки, клубных посиделок, интернетовских знакомств, пивного мороженого и ангелического засилья. (В Москве крылатые духи точно водятся; а как обстоит дело в романе, где они должны быть «на первом месте», признаться, забыл. Но в заголовке наличествуют!) Проза Бавильского обоснованно претендует на актуальность-продвинутость. В ней есть «приметы времени» (от наркотиков до порносайтов, от большого бизнеса до хакерства, от знакомств по интернету до 11 сентября), акцент на «женском», мутная (не поддающаяся расшифровке) психология, горчащая ирония, аккуратная мистика (то ли было, то ли почудилось — а не один ли черт?), постоянные намеки на нечто «большое-чистое» (нам, гагарам, недоступное) и прочие клубные прибамбасы. Поставив перед собой интересную задачу — стать модным писателем — Бавильский с ее первой частью успешно справился. И если кто-то (в отличие от редакций «Урала» и «Нового мира») его за модного не держит, то следует признать: этот самый кто-то катастрофически устарел — то ли, как робот 6, когда робот 8 есть (так писал сравнительно молодой Вознесенский), то ли вообще, как малый юс (так писал мудрый Самойлов).

Удачи повести Родиона Белецкого «Путешествие в Иваново автора, Коврова и Баранова» сводятся к ее заголовку. Автор, Козлов (тьфу, Ковров — пока читал, все время оговаривался, вот и вылезло — простите великодушно) и Баранов — друзья детства, живущие в одном доме. Однажды им стало скучно и грустно, и они решили поехать в Иваново. Но поехали в дом отдыха близ Клина. Где и провели, выпивая, похмеляясь и тщетно мечтая кого-нибудь зацепить-подписать-склеить пару бестолковых, но скорее приятных дней. Описания их загородных бдений чередуются со всевозможными байками из прежней жизни Коврова, совершенно неотличимого от него и прочих персонажей Баранова (кто-то из них актер, а вот кто именно — не могу припомнить; кажется, все-таки Баранов? или нет?), автора и его разнообразных знакомых и родственников. Вероятно, нам хотели представить «пестроту» жизни, а также изобилие ситуаций и типажей — получилась какая-то серо-буро-малиновая взвесь. Вроде бы цвета разные, а тон один. Вроде бы и забавные истории рассказываются, а от зевоты скулы сводит. Вроде бы и фразочки живые попадаются, а не радуют. Вроде бы персонажи (в особенности — автор) должны симпатию вызывать (милые такие, смешные, дружат так трогательно), а не получается. Потому что «милота» — картонная, придуманная. Потому что пленительная «безыдейность» — умышленная. Потому что желание кому-то понравиться и чему-то просоответствовать прет, если не из всякой строки (как у Бавильского), то, по крайней мере, из каждой третьей.

Есть ли в «Новом мире» что-нибудь радующее? Есть. Во-первых шесть писем Юрия Домбровского Виталию Семину (публикация В. Н. Кононыхиной-Семиной; умная преамбула и расширяющие контекст примечания Л. С. Дубшана). В коротких, почти деловых записках видна личность Домбровского, его страсть, энергия, любовь к другу, что мается в Ростове. Видно время — глухие 70-е. И странным образом виден Семин — большой, хоть и редко вспоминаемый ныне писатель.

Вторая радость — строгая и доказательная рецензия Алексея Балакина на ту чудовищную халтуру, что выдается за «академическое» собрание сочинений Тютчева. Вообще-то после такой рецензии «публикаторы» с «комментаторами» должны срочно переходить в управдомы. Но не у нас. Куда там — вслед за работой Балакина, разбиравшегося с первым томом, помещен отзыв на третий том Сергея Бочарова (авторитетнейшего гуманитария и члена редакционного совета журнала), где разговор о качестве издания (уровень его, как можно понять, Бочарову ясен) заменен суждениями об историософии Тютчева. Вольно или невольно, текст этот становится индульгенцией тем, кто бесстыдно позорит филологию.

Третья радость — стихи Веры Павловой, объединенные в подборку «Путь и спутник». Ими журнал открывается, а обзор заканчивается. Сражаться с прошлым — вдвойне/ нелепое донкихотство:/ во-первых, на его стороне/ численное превосходство,/ во-вторых, его войска/ вылеплены из воска./ Поднимется ли рука/ сражаться с таким войском?

01/06/04

Похож! Похож!

В «ЖЗЛ» издана книга о Д’Артаньяне

Д’Артаньяна придумал вовсе не Александр Дюма. И даже не Куртиль де Сандра, выпустивший в 1770 году подложные мемуары шевалье Д’Артаньяна, вовремя попавшиеся под руку будущему создателю «Трех мушкетеров». Славный гасконец существовал в объективной реальности, равно как Атос, Портос и Арамис, бывшие, впрочем, не потомками древних благородных родов, принужденными скрывать свои громкие имена, а такими же нищими и дерзкими искателями приключений, как их куда более удачливый сослуживец. (Нерушимая многолетняя дружба четырех мушкетеров — счастливое изобретение Дюма.) Он-то милость Фортуны снискал: получил под свою команду элитную роту мушкетеров, обзавелся (при попустительстве короля-солнце) незаконным графским титулом и действительно погиб при осаде Маастрихта в 1672 году. Правда, в чине генерал-майора; маршальский жезл Д’Артаньяна — такая же выдумка романиста, как участие всем известных мушкетеров в реставрации Стюартов или истории с алмазными подвесками. Дарила ли Анна Австрийская подвески герцогу Бекингему, снаряжалась ли за ними секретная экспедиция — дело темное. Но даже если сия великолепная авантюра и была разыграна, то без участия Д’Артаньяна. Он родился где-то между 1611 и 1615 годами и в пору могущества кардинала Ришелье «дрался с соседскими мальчишками, шлепал по лужам Люпиака и разорял в лесу птичьи гнезда». Увы, осаду Ла-Рошели провели без него. Хотя, быть может, какие-то другие храбрецы и завтракали в бессмертном бастионе под знаменем из салфетки.

Французский историк Жан-Кристиан Птифис написал книгу об «Истинном Д’Артаньяне» в 1981 году — ныне она вышла по-русски (перевод Э. Драйтовой) в серии «Жизнь замечательных людей» (М., «Молодая гвардия»). В послесловии к русскому изданию историк А. П. Левандовский замечает, что образцовый, основанный на тщательном изучении архивных и мемуарных источников труд Птифиса больше бы подошел серии «Повседневная жизнь». Действительно, для детальной биографии Д’Артаньяна материалов не хватает, да и судьбоносной роли в истории ему сыграть не довелось. Был одним из верных людей Мазарини в годы Фронды, мотался с поручениями кардинала по всей Франции, обеспечивал в трудные дни безопасность этому сильно всеми нелюбимому премьер-министру. Потом выполнял щекотливые поручения молодого Людовика XIV — главным из них стал арест суперинтенданта финансов Фуке в 1665 году (этот сюжет памятен нам по роману «Виконт де Бражелон»). Далее капитану мушкетеров выпала совсем неприятная миссия — на протяжении трех лет, что тянулся процесс над низвергнутым «олигархом», Д’Артаньян был его тюремщиком. Но на этом посту исхитрился заслужить приязнь и уважение своего поднадзорного и его друзей, не потеряв расположения короля. Видимо, этот эпизод послужил основой для легенды о благородном и хитроумном солдате, умеющем, не потеряв лица, найти выход из безвыходного положения. О том Д’Артаньяне, которого разглядел в истории и воплотил в мушкетерской трилогии Дюма.

И пусть все было «не так» (но тоже интересно). Пусть жизнеописание изобилует «скучными» бытовыми деталями (вроде покупки должностей или несчастливого брака по расчету). Пусть в привычный миф не вписываются братья мушкетера (один погиб в молодости, другой стал священником, третий сделал приличную, хоть и не блестящую карьеру). Пусть Д’Артаньян даже не был Д’Артаньяном (звали его Шарль Ожье де Бац де Кастельмор; более «звонкое» имя сомнительный гасконский дворянин позаимствовал у родственников по материнской линии). Все равно человек, послуживший прототипом замечательному литературному герою, несомненно и сам был замечательным. И место для его биографии одно — «ЖЗЛ».

02/06/04

Дикая животная сказка

Издан роман Людмилы Петрушевской

Людмила Петрушевская написала роман, а издательство «Эксмо» выпустило его в свет. Называется он «Номер один, или В садах других возможностей». Первая часть названия читается трояко.

Во-первых, «номер один» — это главный герой, затурканный интеллигент, этнограф и любитель компьютерных игр, отец неизлечимо больного ребенка, угодивший в жуткую авантюрно-мистическую историю. В общем сводимую к сюжету волшебной сказки: нарушение запрета — испытания в стране мертвых — разрешение трудной задачи — воскресение, оно же воцарение. В последнем пункте есть неясность. Герой вроде бы достиг вожделенной (поначалу им и не осознаваемой) цели — властитель царства мертвых посулил ему выздоровление несчастного дитяти, но вполне возможно, что за спасение ребенка придется заплатить гибелью. Финальный e-mail героя обрывается на полуслове (фабульно — появлением властителя страны смерти), а мотив оживления детей гибелью родителей навязчиво проходит сквозь весь роман. Самый эффектный эпизод — принесение в жертву матери шамана (он же — владыка «садов других возможностей», испытатель и антагонист героя): зверскую казнь (с женщины заживо сдирают кожу) запечатлевает на видео «случайно» подвернувшийся лох-этнограф (наш «номер один»), дабы в дальнейшем мир узнал о страданиях вымирающего северного народа «энтти». («Журналисты — реклама террора. Телевидение сохранит энтти. Казнь матери потрясет мир».) Не случайно роль жертвы доверена актрисе, а вопрос о том, испытала ли она в ходе этого спектакля «ди с чеб де сравдибую боль», по сути, неправомерен. В «садах других возможностей» нет собственно людей — есть лишь оболочки, по которым перемещаются души персонажей. Представление. Компьютерная игра. Роман.