Хомяков был незаурядным богословом. Иные из его адептов говорили — «великим». И приравнивали завсегдатая московских салонов, остроумного спорщика, готового ради торжества в интеллектуальном сражении всяко играть словами, а то и измысливать «исторические факты», блестящего говоруна и благодушного семьянина к отцам церкви. Оценка всегда спорна (для человека, вовсе чуждого религиозным чувствам и поискам, никаких «великих богословов» быть не может — по определению), но в этих «партийных» суждениях есть свой резон. В полемических богословских брошюрах Хомякова (писанных по-французски, «для Европы» и трудно пробивавших дорогу к читателю-соотечественнику) ощущается не только интеллектуальная энергия, блеск эрудиции и безусловное риторическое мастерство (давно подмечено, что, дискутируя с католиками, Хомяков великолепно использовал аргументацию протестантских богословов; и наоборот), но и глубина выстраданной веры. Хомяков действительно ощущал свободу и единство Церкви как данность. И знал, что «договариваться» — после интеллектуальных турниров, демонстрирующих «правоту» одной из сторон или по душевной взаимной благорасположенности искателей истины — невозможно. Высоко ценя разум (отсюда устойчивое восхищение «чужим» величием Гегеля), Хомяков был человеком верующим. И был им до того, как изобрел славянофильскую доктрину. Разумеется, для Хомякова сопряженную с православием, но не подменяющую собственно веру.

Критики славянофильства не раз указывали на германские истоки этой историософской доктрины. Они совершенны правы. Но как Хомяков был православным до своих богословских опытов, так и отчизнолюбцем, естественно включенным в национальное целое, воспринимающим историческую судьбу России как свое личное дело, он был до славянофильства (учения не слишком самобытного и много чем чреватого). Внешне мысль Хомякова могла облекаться в самые разные доспехи. Недаром иные не слишком прозорливые наблюдатели предполагали за диалектическим фехтованием Хомякова страсть к спору как таковому, за его наглядным великолепием — внутреннюю пустоту. Они ошибались — вела Хомякова истинная страсть. А о соблазнах внешней победительности этот «игровой» жизнетворец думал весьма серьезно. И ты — когда на битву с ложью/ Восстанет правда дум святых — / Не налагай на правду Божью/ Гнилую тягость лат земных./ Доспех Саула ей окова,/ Саула тягостен шелом:/ Ее оружье — Божье слово,/ А Божье слово — Божий гром!

Стихи эти продиктованы конкретным поводом — официальным утеснением старообрядцев. Но речь здесь идет о большем — о неразрывности правды и свободы. И это любимая и личная, неотделимая от чувства, мысль Хомякова (хотя совсем не трудно назвать литературные образцы, на которые поэт ориентируется). Такие мысли-чувства диктуют и другие его лучшие стихи. О необходимости русского покаяния. О мнимой мудрости, не замечающей Божества. О грядущих катастрофах и испытаниях, за которыми должно последовать преображение мира и человека. И о мученичестве мысли, знакомом поэту отнюдь не понаслышке.

Жаль мне вас, людей бессонных!/ Целый мир кругом храпит,/ А от дум неугомонных/ Ваш тревожный ум не спит:/ Бродит, ищет, речь заводит/ С тем, с другим — все проку нет!/ Тот глазами чуть поводит,/ Тот сквозь сон кивнет в ответ./ Вот, оставив братьев спящих,/ Вы ведете в тьме ночной,/ Не смыкая вежд горящих,/ Думу долгую с собой./ И надумались, и снова /Мысли бурные кипят:/ Будите того, другого, — / Все кивают и молчат!/ Вы волнуетесь, горите,/ В сердце горечь, в слухе звон,/ — А кругом-то, поглядите,/ Как отраден мирный сон!/ Жаль мне вас, людей бессонных:/ Уж не лучше ли заснуть/ И от дум неугомонных,/ Хоть на время отдохнуть?

Избавиться от неугомонных дум Хомяков, кажется, не мог никогда.

13/05/04

Искусство быть гостем

Русские писатели на Варшавской книжной ярмарке

Хотя Международная книжная ярмарка в Варшаве проходит уже почти полвека (нынешняя была 49-й), по масштабу она несопоставима с главными издательскими форумами. Это не мировой смотр печатной продукции (как ярмарка во Франкфурте), не торжественная презентация национальной словесности и издательских достижений (как мероприятия в Лейпциге или Москве), не сбор деловитых профессионалов (салоны Парижа и Лондона). Это просто ярмарка. Не слишком многолюдная и не слишком раскручиваемая в польских СМИ. Соответственно и от «почетного гостя» здесь обычно сильных жестов не ждут: занимала традиционную вакансию в прошлом году Испания — прошло все тихо.

Став почетным гостем, Россия эту роль исполнила с впечатляющим напором. Большая экспозиция (в Варшаву прибыло около 90 наших издательств). Представительная писательская делегация (конечно, не сто с лишним человек, как в прошлом году во Франкфурте, а примерно втрое меньше, но и это много). Изобилие встреч с читателями, «круглых столов», литературных чтений, проходивших как в трех залах Дворца культуры и науки (ярмарка квартирует в нижнем этаже сталинской высотки — пресловутого подарка «братскому польскому народу»), так и на других площадках. Роскошный гала-концерт с участием Любови Казарновской, Ульяны Лопаткиной, Игоря Бутмана и других отечественных звезд, прошедший накануне официального открытия. Высокий статус происходящего настойчиво педалировался польской стороной: концерт посетили глава правительства, маршал сейма и несколько министров; официальную делегацию принимали в министерстве культуры и польском пен-клубе (не говоря уж о родном посольстве); несколько писателей нанесли визит президенту Польши Александру Квасневскому; важные встречи состоялись в редакциях популярнейшей «Газеты Выборчей» и газеты «Ржечь Посполита», на факультете русистики Варшавского университета, во всепольском клубе учителей русского языка, в Национальной библиотеке (там, к примеру, прошла дискуссия о значении архивных материалов и мемуаров для понимания новейшей истории). По завершении ярмарки российские писатели, разбившись на небольшие группы, отправились в Краков, Гданьск, Вроцлав, Познань — для встреч с тамошними русистами и почитателями нашей литературы.

Наряду с вниманием официальных структур (что само по себе приятно, но, разумеется, обусловлено политическими соображениями) и собратьев по литераторскому цеху (что естественно, хотя случается далеко не всегда) гости из России стали свидетелями живого интереса к нашей литературе, книгоиздательскому делу, культуре — да и просто к нашей стране — обычных варшавян. В «российских» залах Дворца было по-настоящему тесно (хотя посетители ярмарки, конечно, смотрели и другие разделы), а когда в последний ярмарочный день пришел черед акции «Освободи книгу» (бесплатная раздача бывших экспонатов), стенды многих издательств были уже опустошены. Что-то купили, а что-то (чего греха таить!) и разворовали. Ходил народ и на чтения, и на круглые столы — впрочем, меньше, чем в Лейпциге или Франкфурте (в Германии русская диаспора куда мощнее и активнее, чем в Польше).

Конечно, наибольший интерес вызывали польско-русские проекты (презентации польско-русской поэтической библиотеки издательства «Вахазар», серии «Новое европейское письмо: Польша», выпускаемой «Новым литературным обозрением», книги Ежи Пильха «Песни пьющих», переведенной на русский язык Ксенией Старосельской) и уже известные в Польше авторы. Например, Асар Эппель, не только яркий прозаик, но и выдающийся переводчик с польского; или харизматичный Андрей Битов; или повсеместно неизбежные Людмила Улицкая, чью книгу только что переложили на язык Иоанны Хмелевской, и Виктор Ерофеев. Но и «незнакомцы» встречались приветливо. Удачно выступил вошедший у нас в большую моду Евгений Гришковец. Гости поэтических вечеров (сольных и коллективных) с удовольствием слушали Александра Кушнера, Сергея Гандлевского, Владимира Салимона, Дмитрия Быкова, Максима Амелина. Чтения сопровождались переводами — фрагменты сочинений всех членов российской делегации (не только поэтов, но и прозаиков и критиков) были загодя переведены на польский и изданы отдельными буклетами, куда вошли также краткие биографии авторов, списки их книг, отзывы прессы. Прозаикам было труднее, но, скажем, круглый стол «Новые имена, новые тенденции», призванный показать польскому читателю наших «тридцатилетних» (о себе и сверстниках говорили Максим Амелин, Андрей Геласимов, Денис Гуцко, Дмитрий Новиков, Олег Павлов, Антон Уткин), собрал внушительную и активную аудиторию (преимущественно — профессорско-студенческую).

Нельзя сказать, что все в Варшаве прошло гладко. Были организационные накладки, в иных случаях писателям приходилось довольствоваться вниманием считанных гостей, не все члены делегации попали туда, где им имело бы смысл выступить. Изданный на трех языках (польском, русском и английском) биобиблиографический справочник (как водится, без сведений о составителе, редакторе и корректоре) «100 современных писателей в лицах» получился куда информативней, чем его франкфуртский аналог, но не обошелся без ошибок и, что особенно неприятно, кричащих лакун. Интересно, сколько раз еще придется повторять, что на магической цифре 100 свет клином не сошелся, а пропускать в подобных изданиях имена прекрасных и широко известных писателей — значит глупо и постыдно подставляться? И все же девиз ярмарки «Россия — открываем заново» сути случившегося соответствовал вполне. «Открывание» — процесс долгий и непростой. Пока же будем радоваться, что польские читатели смогли увидеть наших поэтов, прозаиков (кроме исчисленных выше, должно назвать Вячеслава Пьецуха и Андрея Дмитриева), критиков (Наталья Иванова, Сергей Чупринин, Александр Архангельский) и многочисленных издателей, показавших в Варшаве, как они умеют работать. За это стоит поблагодарить хозяев ярмарки и тех, кто работал над проектом в России, — Владимира Григорьева (варшавским сюжетом он начал заниматься еще в ранге заместителя министра печати), главного редактора журнала «Октябрь» Ирину Барметову и ведущего редактора издательства «Вагриус» Елену Шубину (они строили творческую программу), сотрудников Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ, работников Российского центра науки и культуры в Варшаве, очень трогательно опекавших пестрый десант соотечественников. Хочется верить — не последний. И потому, что нам есть что показать польскому читателю. И потому, что было в Варшаве тепло, весело и уютно.

Варшава – Москва

28/05/04

Кто на свете всех смешнее, всех нелепей и скучнее?

Объявлены результаты «Национального бестселлера» и соискатели «Ясной Поляны»

Новым лауреатом премии «Национальный бестселлер» стал Виктор Пелевин. Событие закономерное и точно соответствующее духу «нацбестовского» состязания. Четыре года назад, когда новорожденный «нацбест» позиционировал себя как знаково беспартийную, встающую над литераторскими склоками, объективную и даже респектабельную награду, победу стяжал Леонид Юзефович — писатель спорный, со склонностью к конъюнктурным играм, но одаренный и обаятельный. Ему наследовал автор скандального, аляповатого и малограмотного «Господина Гексоцена» Александр Проханов: «нацбест» дыхнул — изрядная часть литераторского зажала носы. Третью премию снискали Александр Гаррос и Николай Евдокимов за по-детски наивную, злую и «прикольную» компьютерную «Головоломку» — раздражение сменилось скукой. Нынче Торжествует В<еликий> П<исатель> З<емли> Р<усской>, чье увенчанное лаврами творение (сборник «ДПП (nn)» — «Диалектика переходного периода из ниоткуда в никуда» — М., «Эксмо») было кисловато встречено даже заядлыми фанатами Пелевина, но зато получило благословение нескольких почтенных литераторов, тщательно пестующих свою актуальность и либеральность.

Волей малого жюри (последний — более, чем сомнительный — букеровский лауреат Рубен Давид Гонсалес Гальего, прошлогодний «нацбестовский» тандем Гаррос – Евдокимов, телеведущая Тина Канделаки, актриса Ксения Раппопорт, издатель Проханова Александр Иванов и начальник «культурной секции» системы «Коммерсант» Алексей Тарханов) Пелевин оттеснил своих конкурентов, выброшенных в свет «голосовательной машиной» жюри большого. Скорбит Андрей Тургенев (Вячеслав Курицын), чей импортно ласковый «Месяц Аркашон» (СПб., «Амфора») лидировал в шорт-листе. Скорбит ловкий сценарист Александр Червинский, соорудивший «Шишкин лес» (СПБ., «Амфора») из пряных и скучных сплетен о повсеместно обэкраненном артистическо-вельможном семействе. Скорбят средняя почвенная писательница Вера Галактионова («Крылатый дом» — М., «Андреевский флаг») и мистический графоман Илья Масодов («Черти» — Kolonna Publications). Надо надеяться, что не скорбит Валентин Распутин — как ни слаба его надрывная повесть «Дочь Ивана, мать Ивана» («Наш современник», 2003, № 11), она надиктована живой болью, тревогой, печалью (пусть и отравленными идеологической истерией) и в отдельных фрагментах напоминает о настоящем Распутине, которому, разумеется, нечего делать на глумливом нацбестовском шоу.

При нашем премиальном раздолье, полезно было бы завести еще одну награду — за самую нелепую премию. Сколь ни колоритен «Нацбест», я совсем не уверен, что венец достанется именно его держателям. На минувшей неделе объявлен список соискателей вручаемой во второй раз премии «Ясная Поляна». Там могучий осанистый спонсор (Samsung Electronics), неизменное респектабельное жюри, высокодуховные номинации (грубо говоря, 20 000 долларов — за шедевр, 10 000 — за ошеломительный дебют). И презабавные (неведомо кем и по каким параметрам выдвинутые) соискатели. Например, за большую премию будут бороться Василий Аксенов («В поисках жанра»), Василий Белов («Привычное дело»), Борис Екимов («Холюшино подворье»), Олег Ермаков («Афганские рассказы»), Владимир Крупин («Живая вода»), Михаил Рощин («Шура и Просвирняк»), то есть сочинения появившиеся в 1960-х, 70-х, 80-х годах и вошедшие если не в школьные, то в вузовские учебники. Конкуренцию им составят как славные авторы недавних книг (Олеся Николаева, Асар Эппель), так и невидимые творцы неведомых шедевров, вроде Игоря Иванова-Радкевича, впрочем, уже номинировавшегося на яснополянскую премию в прошлом году. Не хуже обстоит дело и с дебютантами, в числе которых мы видим не только литераторов без имен, но и Светлану Василенко («Шамара»), Олега Павлова («Казенная сказка»), Антона Уткина («Хоровод»)… Писаны эти весьма достойные вещи давно, дебютом ни «Шамара», ни «Казенная сказка» не были, вниманием критики не обойдены (романы Павлова и Уткина попадали в букеровские шорт-листы). По мне, так яснополянская «благородно консервативная» история стоит забубенного ультрасовременного «нацбеста» — поди реши, что смешней и тоскливей.