В «Новом мире» (№ 4) стоят внимания стихи широко известного Евгения Рейна и совсем неизвестного (хотя совсем не молодого) Давида Раскина. Любители путевых очерков не без интереса прочтут «кубинские тетради» архимандрита Августина (Никитина) «В большой счастливой зоне», где просто, наглядно и убедительно запечатлены все прелести «острова свободы». (Забавно, что очерки эти печатаются в журнале, в последнее время все увереннее демонстрирующем симпатии к социализму с «национальным» лицом.) Почитатели критической эксцентрики (грубиян скажет: самодурства) словят порцию кайфа от сочинения Аллы Марченко «Вместороманье» (жанр его, вероятно, должно именовать «вместообзорьем»).

Что же до прозы… Ох, зачем же бранил я «дружбинцев»? У Карасева какая-никакая, но фактура, Хургин так и вообще хороший писатель… А тут — «Вперед и вверх на севших батарейках». Заголовок — единственная удача повести Романа Сенчина, но и в нем ошибка. Батарейки не сели — в них просто никогда не было заряда. Ток шел от сети — литературный истеблишмент несколько лет пестовал очередную «надежду словесности», всяко раскручивая примитивные историйки о том, как худо было нежному и удивительному Роме (сквозной герой сенчинских опусов соименен автору) сперва в Минусинске («Минус» и окрестные рассказы), а потом в Питере («Нубук»). Теперь мы узнаем, как оный гений мучается в Москве, широко шагнув из студентов Литературного института в преподаватели сего богоспасаемого заведения. Меж младописательским семинаром в Липках и вояжем в Берлин. Сплошная незадача — и журналы берут все, что им не принесешь, и к «союзписательским новостям» приближен (оказывается, там есть «новости»!), и на две непыльных работенки чудак-мастер (описан со снисходительным презрением) пристроил, а все не так… Бутылки по литинститутской общаге собирать приходится. Жена (бывшая) не такая. Не говоря уж о подружке, корешах и мироздании. Еще растиньячить и растиньячить. Ничего, стареющие литераторы народ добрый — коли уж паренька приметили, в беде не оставят. Сопли вытрут, на ярманку свозят, повестушку тиснут, рецензюшками обложат. Лучше бы, конечно, деньгами, но что с этих полунищих лопухов взять?

После Сенчина даже претенциозная повесть Елены Долгопят «Фармацевт» читается почти без раздражения. Так что главное двигаться верным маршрутом: сперва — мытарства минус-гения, потом — история дебиловатого отрока, который спасаясь от наркоманов, убежал из маленького городка в Москву и поселился в музее кино (филиал рая).

В «Знамени» (№ 4) лица, всерьез интересующиеся поэзий, кроме достойных поэтических подборок на разные вкусы (Бахыт Кенжеев, Александр Кушнер, Виктор Санчук, Мария Ватутина), должны приметить статью Николая Работнова «Война, в которой все — перебежчики». Вероятно, надо быть доктором физико-математических наук, человеком, свободным от каких либо «литературных связей», чтобы так спокойно, последовательно и без истерических взбрыков называть пошлость, манерность, дурновкусие и модничающее безмыслие своими именами. Не отрицая, но подчеркивая, что зачастую скверности творят весьма даровитые люди — как стихотворцы, так и филологи.

О романе Анатолия Курчаткина «Солнце сияло» надлежит говорить отдельно, что, надеюсь, и произойдет по завершении публикации в майском выпуске журнала.

Ну и главное. Несколько лет «Знамя» анонсировало роман Георгия Владимова «Долог путь до Типперэри». Теперь — через несколько месяцев после кончины автора — опубликована его первая часть. Безусловно, если мерить владимовской меркой, не до конца отделанная (фрагменты второй и третьей частей журнал намерен опубликовать позднее). Что сказать? Все ведь мы знали. И об автобиографической основе романа, и о содержании эпизода, вокруг которого строится первая часть (два курсанта и их подруга наносят визит Зощенко, только что всенародно оболганному и оплеванному в постановлении ЦК), и о владимовском чувстве чести, неотрывном от чувства правды, и о его литом слоге, и о том, как в прозе его отыгрывается любой персонаж и мотив. Все мы знали заранее. А чудо оказалось чудом. Низвержение «железного Феликса» (август 1991) и его шинель, из которой вышли — воистину вышли — бывшие курсанты училища, готовившего кадры для охранки под покровительством самого Берия, мальчишечья мечта о счастливом мире (выдуманная страна Типперэрия, где все не так, как вокруг) и страстное желание сохранить собственное достоинство (затем и пошли друзья к Зощенко — иначе не смогли бы себя уважать), наивная честность и столь же наивная хитрость (донесла соседка, что читали мальцы «пошляка», донесла, потому что на ее вопрос, «а какая книжка вас так веселит», было отвечено — Зощенко; а после доноса ребята сами доложили начальству: не только читали, но и посетили писателя — за литературным опытом ходили), подлые игры отцов-командиров (во что бы то ни стало надо доказать: визит был до постановления — иначе большие головы полетят), истовая защита спутницы-возлюбленной (только ее не назвать — хотя хозяева все прекрасно знают) и ее, дочери прежде уничтоженного палача, ответ инквизиторам (те, вырвав у мальчиков признание: ходили, дескать к Зощенко, до постановления, предлагают девочке это прокомментировать): «— Они так говорят? Ну значит они были до. А я была — после». Так обретают все стертые слова: честь и подлость, достоинство и страх, сострадание, юность, выбор, любовь.

О некоторых деталях этой истории вспоминать и горько, и стыдно, но я вижу, я вижу, как идут по каналу Грибоедова два мальчика в черной униформе с голубыми погонами и девочка в цветах польского флага, идут, холодея от страха, но также и от сознания, что иначе они поступить не могут. Человеку плюнули в лицо, и брызги этого плевка попали в них. Не отговаривайте их от этого пути, не говорите, что этот путь ошибочен и бесполезен…

И дальше: Так, стало быть, не погибает бесследно добро, которого, как известно, люди не прощают, но совершает свой круговорот, пробивается своим неотклонимым путем. Так еще же не все потеряно, господа мои! Еще не только не вечер, но даже не сумерки, и рано хоронить надежды. Еще жива наша скорбная планета, еще она вертится, окаянная.

Так понимаешь, что такое литература и почему она не кончается.

27/04/04

Не последняя рубашка

Издательство «Время» выпустило первый роман Евгения Гришковца

Кто не слышал Евгения Гришковца (не видел его на театральных подмостках), наверняка хоть что-то о Гришковце слышал. Еще бы. Новая сказка о Золушке. Был тихий провинциал. Жил то ли в Сибири, то ли в Калининграде. Что-то писал, что-то произносил со сцены. И вдруг выяснилось, что без него — такого обычного и такого обаятельного — не могут обойтись задымленные клубы и чопорные фестивали. Что негромким историям о заурядных — с каждым может случиться — событиях мягко улыбаются решившие оттянуться вечерком клерки и закормленные зубры театральной критики, студенты в рваных джинсах и солидные господа с сигарами. Причем кто-то слезу ненароком смахивает, а кто-то своего умиления и не прячет. Что все билеты проданы. Что дело не в премиях, приглашениях, ученых суждениях знатоков и щебете легкокрылых поклонниц (хотя все это имеют место), не в заслуженной награде, а в самой истории. Вернее, многих одновременных историях, где рассказчик важнее событий, а интонация дороже самых что ни на есть «натуральных» (Петрушевская обзавидуется) речевых находок. Расскажи еще что-нибудь — и Гришковец рассказывает.

Теперь вот роман написал. Или давно написал, а сейчас просто из тумбочки вынул. Вынул, отнес в издательство «Время» (поскольку издательство «Одновременно» пока не просматривается), получил тираж. Презентация в «Москве» — самом деловитом и оборотистом столичном книжном магазине. Презентация в «Билингве» — милом, забубенном притоне умников. Книжку будут читать, потому что ее рассказал Гришковец. Называется она «Рубашка». Могла бы называться — «Счастье». Или — «Призрак счастья». Но оба гипотетических варианта заглавья слишком высокопарны и категоричны. Со счастьем всегда вопросы. С рубашками (любимой белой в начале истории, розовой — под занавес, на завтрашний день), впрочем, тоже.

Вроде бы ничего не происходит. Да и как что-то может случиться, если свалилась на человека любовь. Если надо позвонить Ей — у Прекрасной Дамы нет и не может быть имени. Услышать голос, добиться встречи, сказать (не сказать) самое главное. А тут дела. Друг из Родного города приезжает (у друга есть имя — Максим, Макс, но лучше, наверно, звать его просто Другом). На объекте какие-то дурацкие накладки. (Наш герой, чтоб вы знали, архитектор. Помните, как Бунин рычал на молодого Катаева: «Когда же ваш декоратор расписывает декорации?» Так вот у Гришковца профессиональные мотивы отработаны — заедет герой на объект, утихомирит рабочих, пожурит помощника, а потом осчастливит его одобряющим телефонным звонком.) Постричься среди бела дня приспичило. Да к тому же за героем (помните: это не артист-писатель Гришковец, а архитектор Саша) неуклонно движется таинственный «Мерседес». Даже когда герой бросает машину (колесо проколол) и ныряет в метро, преследователь не отстает. Детектив. А вы говорите, что ничего не происходит. А рестораны, бары, кафе? А телефонные перепалки и взаимоспасительные беседы с другом? А достойная Голливуда авария, едва не оборвавшая все сюжетные нити? А новые и новые звонки Ей, сорвавшееся свидание и — кто бы мог подумать — свидание, отложенное самим архитектором? Пожалуй, что многовато событий для одного дня, хотя ничего так и не произошло. Или произошло?

Временами героя одолевает дремота, и он проваливается в иные реальности. Ведет кораблик сквозь арктические льды — идет выручать затерявшееся судно, где капитаном — лучший друг из Родного города, Макс. Он будет спасен. А на неизвестной войне Саша и Макс, дав команду солдатам отступать, остаются у флага. «Наступающие стали стрелять. Пули засвистели. Какие-то впивались в мешки с песком, какие-то пролетали совсем близко… Мы стреляли… Макс редко, прицельно и точно, я короткими очередями…»

Тинейджерские сны грустного удачника, добивающего сороковник? Но тогда, быть может, и печальный осанистый преследователь из «Мерседеса», Ее былой спутник, решивший следить за нежданным невзрачным соперником, тоже приснился? Может, и Макс не приезжал, и жена его не бросила, и намерением перебраться в Москву друг из Родного города с Сашей не делился? И все говорливые бармены, сварливые водилы, упертые работяги суть только миражи большого города. Когда-то — пугающего и спорого на обиды, теперь — обжитого, бестолкового и уютного, как своя квартира, где ждет тебя рубашка на завтрашний день. Последняя из стираных-глаженых, но розовая. Хуже белой, но к твидовому пиджаку пойдет. И к встрече с Ней — тоже.

А Она-то есть? Или привиделась вместе с ледовой ночью, последним боем, автомобильной катастрофой, расколотым фонариком и роскошным портфелем, который Макс повсюду забывал, чтобы в итоге выбросить? Или вся история этой невероятной любви была очередным туром игры в «Эрнестов» — частого развлечения Саши и Макса? Знакомство в баре (клубе) с элегантной дамой (дамами), доверительная беседа, скрытая теплота, зримая борьба с растущим соблазном, расставание (лучше под дождем и снегом). И у той, что отбывает на такси в хмурую обыденность, «должно остаться ощущение каких-то нереализованных возможностей и мысль: «Вот ведь, оказывается, как бывает! Вот, оказывается, какие бывают… мужчины». Держащие последний рубеж, идущие на SOS, раненные жизнью, но рожденные в рубашке. И твидовом пиджаке.

Подобно обычным тинэйджерам, тинэйджеры, которым под (за) сорок, делятся на две группы. Одни (здесь всех представительней Виктор Пелевин) точно знают, что мир — это большая лажа, что тебя непременно кинут, что все удачи, во-первых, дурно пахнут, а во-вторых, рано или поздно обнаруживают свою фантомальность, и единственное спасение — рывок в блаженную пустоту. Другие, не хуже первых зная цену шершавости, колючести и нервности земного бытия (ох, не стоит стричься, коли не можешь сразу же принять душ!), ловят свой кайф от прелестных мелочей (кола со льдом и лимоном, сигара, шейный платок, коктейль), рады обманываться, с удовольствием смотрят цветные сны и верят, что ледяные громады, вражеские полчища, богатые соперники и рабочие неурядицы не так страшны, как их малюют. Друг добрался до родичей и спит без задних ног, помощник облагодетельствован, соперника немного жаль, Она ждет завтрашнего (уже сегодняшнего) звонка, а розовая рубашка — грядущих приключений.

Все будет. И не важно, в каком из Родных городов ты сейчас обитаешь, когда отправишься покорять Москву (совсем не страшную), сколько у тебя денег, архитектор ты, клерк или врач скорой помощи. Все будет. Фестивали, премьеры, автографы, гастроли, презентации в «Москве» и «Билингве»… Ведь у Гришковца — такого же, как все мы — получилось. А если что не так, то выпрыгнуть из этой лажи успеем.

28/04/04

Чем громче музыка печали, тем выше музыка любви

К восьмидесятилетиям Виктора Астафьева и Булата Окуджавы

Совершеннолетними граждане разных стран становятся в разные сроки. Где-то в восемнадцать, где-то — в двадцать один год. Коли принять эту точку отсчета, получится, что совершеннолетие Виктор Астафьев и Булат Окуджава обрели, уже исполнив свой великий и страшный долг — в мае 1945 года. Астафьев — в день официального праздника, дабы отметить который с подобающей торжественностью, были уложены в землю многие тысячи русских солдат; Окуджава — в день праздника истинного, вскоре на долгие годы задвинутого в глухую тень, чтоб не слишком много о себе понимали спасители Отечества и Европы. Кем были они — Астафьев и Окуджава, ставшие позднее законной гордостью русской словесности, и их сверстники, никому, кроме близких, неведомые, — кем были они до победного мая? Воинами-освободителями, участниками великих битв, героями? Да, безусловно. Но еще — и прежде того — они были мальчишками. Как ни страшно ударила война в каждого — от седых семейных ополченцев до рожденных в 1917–22 годах юношей (иные из них успели хоть чему-то научиться в еще «мирной» армии, да и каждый год в молодости дорогого стоит), но едва ли не горше всех пришлось тем, кто отправлялся на фронт прямо из школы, ремеслухи, техникума. Они — такие несхожие, набравшиеся уверенности и так и не привыкшие к военному аду, лихие и квелые, осыпанные медалями и ничем не награжденные, те кто погиб, не успев пожить, и те, кто чудом выбрался из кровавого месива, — были мечены одной особой меткой. Окуджава и Астафьев об этом помнили всегда. Их стихи и проза выросли из щемящей мелодии этого поколения — изничтоженного либо искалеченного войной, вынесшего тяготы второй половины ХХ века, год за годом уходящего от нас. Как ушли Булат Окуджава и Виктор Астафьев.