Исследовательская мысль З. Г. действительно двигалась «от Блока к истории символизма» — название предпосланной третьему тому глубокой статьи Николая Богомолова фиксирует самую суть этого движения, соотнесенного с общим контекстом поздней подсоветской гуманитарной науки и изнутри его трансформирующего. З. Г. по-настоящему любила Блока, и потому он стал точкой отсчета в ее историко-литературных штудиях. Захваченность Блоком естественно (для З. Г., а не для всякого «блоковеда») предполагала поиск его неповторимости, то есть, прежде всего, сопоставления поэта с предшественниками и современниками. Отсюда открывался путь к их индивидуальностям, к новым со- и противоположениям, в конечном счете складывающимся в то, что именуется «историей литературы». Хронологически дело обстояло не совсем так — З. Г. и в ранних работах уделяла «контексту» должное внимание (чего это стоило в тисках советчины, разговор отдельный); логика творчества была именно такой.

Логика эта обусловила две главных счастливых особенности научного почерка Минц. Во-первых, это любовное (пожалуй, и влюбленное) отношение к писательской индивидуальности, умение открыть смысловое явление там, где обычно видят «фоновый» феномен. (В этом плане показательны статьи о пьесе Сологуба «Ванька Ключник и паж Жеан», об Андрее Белом в брюсовском «Огненном ангеле», предисловие к трилогии Мережковского «Христос и Антихрист».) Во-вторых, это внимание к «переходным» явлениям, к «эволюционности» (в противовес «революционности», скачкообразности) истории литературы, к пред- и постсимволистским поэтическим системам. Здесь важно и то, что было сделано (например, в статьях о «новых романтиках», эволюции символизма, его «кризисе» 1907–11 годов) — и то, что было лишь намечено в печатных трудах: внимательный читатель заметит, как важен был для Минц Чехов (именно как писатель новой эпохи, современник и совопросник модернистов). Если глядеть формально, то З. Г. не написала своей «истории русской литературы 1880–1910-х годов», — перечитывая трехтомник, обнаруживая новые и новые (иногда прикровенные, иногда гипотетические, стимулирующие развитие и полемику) решения мнимо ясных проблем, понимаешь: З. Г. эту самую историю видела. И в какой-то мере — написала. Частью — в соавторстве с учениками. Таких работ у Минц не мало; обычно в них ясно ощущается исследовательское «двуголосье»: З. Г. была идеальным наставником, не заглушающим подопечных, но и не просто «прикрывающим» их своим авторитетом. Более того, в этой «мерцающей» истории словесности значимое место занимают и те «чужие» труды, что создавались так сказать, «при свете Минц». Совсем не хочется принизить достижения коллег З. Г. или сказать, что Минц уже разрешила «все вопросы» (и вообще так не бывает; и проблем у нашей «серебряновечной» филологии сейчас предостаточно). Речь о другом — благодаря изданию трехтомника «история по Минц» стала куда более зримой, чем прежде. Это дарит надежды и накладывает новые обязательства на тех, кто не считает возможным отказаться от бремени ученичества, от следования по пути лучших русских гуманитариев прошлого века.

О том, что движение по этому маршруту возможно, свидетельствуют два свежих мемориальных издания. Капитальный (более тысячи страниц) уже третий «Лотмановский сборник» (М., «О. Г. И.»; первый вышел в 1995, второй — в 1997 годах) вырос в основном из материалов тартуского конгресса, посвященного 80-летию великого ученого (2002). Охарактеризовать его состав в газетной заметке невозможно, а специально выделить какие-то из работ значило бы незаслуженно унизить прочих участников — «случайных» людей здесь нет. В последнем разделе представлены опыты восьми совсем молодых ученых из Тарту, Петербурга и Москвы, что в 2000 году (авторы тогда были студентами) докладывались на Молодежных Лотмановских чтениях в РГГУ. Статьи не затерялись бы и рядом с трудами маститых ученых (как не теряются доклады авторов на нынешних «взрослых» конференциях) — выгораживание «площадки молодняка» обусловлено иной причиной: составители резонно хотели напомнить об удаче Молодежных чтений, органично связанных с долгой и живой традицией тартуских студенческих конференций.

Другой сборник, чье название я дерзнул позаимствовать для этого обзора, посвящен памяти замечательного историка Андрея Григорьевича Тартаковского (1931–1999). «Цепь непрерывного предания» — формула библиографа Михаила Лонгинова, часто возникавшая в работах и устной речи Тартаковского. А. Г. несомненно был «звеном» этой цепи — так и воспринимался теми, кто был знаком не только с его трудами о политической истории XVIII–XIX веков, Отечественной войне 1812 года, русской мемуаристике, но и с их автором. Профессиональный и одновременно интимный интерес к прошлому сочетался в нем со страстным вниманием к современности, чреватой будущим. Он знал, что такое единство меняющейся и непредсказуемой культуры, и полагал себя и своих коллег не сторонними наблюдателями, но участниками грандиозного многовекового действа. История и филология были для него не только «знаниями», но и действенными силами, противостоящими невежеству, безответственности и бесчеловечности. Он верил в «смыслы» и поэтому верил в людей.

В мемориальный сборник вошли работы как о собственно «тартаковских» сюжетах (русский генералитет в 1812–14 годах, воспоминания Булгарина о наполеоновских войнах, типология мемуаристики), так и на «смежные» темы («рождение личности» в «Исповеди» блаженного Августина, политическая ситуация во Франции 1829 года, формирование русской национальной идеологии). Нельзя угадать, как отреагировал бы А. Г. на ту или иную конкретную статью. Можно уверенно сказать: ни одну из них он не счел бы «посторонней» — ему было интересно все. И разноголосье книги, составленной Верой Мильчиной и Андреем Юргановым, явно пришлось бы ему по вкусу — сходным образом сам А. Г. выстраивал на протяжении нескольких лет Чтения, посвященные памяти его друга Натана Эйдельмана. Теперь — после кончины А. Г. — прервавшиеся. Может быть, не навсегда?

13/04/04

В надежде на пятое дыхание

Автором повести-2003 признан Валерий Попов

Главной премии имени Ивана Петровича Белкина (учредители журнал «Знамя» и издательство «Эксмо»; вручается в третий раз) удостоена повесть питерца Валерия Попова «Третье дыхание» («Новый мир», № 5, 6). Овальный зал Библиотеки иностранной литературы был переполнен. Публика, прежде выслушавшая речи пяти соискателей награды (выступления лауреатов будут опубликованы в «Знамени»), встретила весть о премировании Попова шумным, почти единодушным восторгом. Что неудивительно — старая любовь не ржавеет, а Попова любят давно. И заслуженно.

Повесть «Третье дыхание» строится на автобиографическом материале. Текст подчинен установке на «предельную правдивость». Тяжело пьющая жена, дряхлый отец и сам прежде победительно удачливый, а ныне затырканный бедолага-писатель, от чьего лица ведется рассказ, не должны восприниматься как «литературные персонажи». В «белкинской» речи Попов еще раз указал на «не-фиктивность» своего создания, полушутя (именно что «полу» — вовсе без шуточек обойтись нельзя) заметив, что большое страдание должно приносить большую удачу (то есть главную премию — решение жюри было объявлено позже). Есть такая точка зрения — мне она не близка. (Каторгу прошли не только Достоевский и Солженицын, войну — не только Толстой и Белль, любовные катастрофы — не только Фет и Блок.) Как не близка традиция (уже весьма долгая) шокировать публику интимными подробностями, исповедальным надрывом, безжалостной демонстрацией семейных (дружеских, любовных и проч.) тайн. Писал я об этом не один раз, в том числе — в связи с «Третьим дыханием» (см. «Время новостей» от 20 мая 2003 г.). Мнения своего не переменил, но не в том суть.

Уже после объявления пятерки претендентов член жюри поэт Евгений Рейн публично обнаружил свое предпочтение: с его точки зрения, в «Третьем дыхании» есть подлинный трагизм, из низкого материала возникает высокое искусство. Вердикт показал, что с Рейном согласны и другие судьи — историк литературы Мариэтта Чудакова (председатель), писатель Алексей Слаповский, критик Карен Степанян.

Что же до пятого члена жюри, то телеобозреватель Владимир Познер не только отсутствовал на двух заседаниях судейской коллегии (и уж тем паче на церемонии награждения), но и делегировал свой голос координатору премии Наталье Ивановой. Это не «утечка информации» — о «волшебном даре» Познера сообщила публике сама Иванова. Интересно, а гонорар тоже «местоблюстительнице» передал? Шучу. Не интересно. Не в деньгах дело и не в том, что Иванова, знающая наш литературный пейзаж во всех деталях, смогла выразить свое — безусловно продуманное — предпочтение. Это только хорошо. Судить о словесности могут и должны те, кто эту самую словесность знает и любит, а не «свадебные генералы». В чванстве привыкшего «владеть вниманием миллионов» телебарина (коего так любят представлять образцовым русским интеллигентом) тоже ничего любопытного нет — пусть не так грубо, но сходным манером ведут себя и другие «випы», призываемые «престижу для» в разнообразные жюри. Хоть пианист, не отыскавший в соискательском списке «новых “Братьев Карамазовых”», хоть актер, заявляющий, что для определения меры кислости супа достаточно одной ложки, хоть критик, предпочитающий судейскому заседанию экзотический вояж. (К счастью, так бывает не всегда. Помню, как на традиционный провокаторский вопрос Зачем вам, такому великому и могучему, это нужно? коллега по букеровскому жюри кинорежиссер Валерий Тодоровский ответил: Потому что я люблю русскую литературу и рад возможности прочесть много книг, до которых иначе бы руки не дошли. Помню и то, как увлеченно работал Тодоровский в жюри. Замечу: суждения наши по поводу нескольких тогдашних претендентов резко разошлись, а позднее мне с Тодоровским общаться не доводилось.) Забавна только вечная наивность организаторов наших премиальных процессов, уверенных, что в отсутствие знатных варягов (громких имен) премия будет выглядеть тускло. Зовут их для блеска. Коему необычайно способствуют как демонстрация ленивой снисходительности, так и откровенное презрение к приглашающим, писателям-соискателям, живой литературе в духе г-на Познера. Все правильно: если сам себя не уважаешь, то кому же ты нужен? Кто все последние годы пел отходную русской словесности больше, чем критики? Разве что писатели.

Вернемся к судейскому решению. Кроме характерной для части литературного истеблишмента тяге к «литературе факта» в награждении Попова свою роль могли сыграть два обстоятельства. Во-первых, расклад соискателей. Оба основных конкурента автора «Третьего дыхания» — Ирина Поволоцкая («Юрьев день») и Андрей Дмитриев («Призрак театра») — в последние годы удостоились престижных наград: Поволоцкая — малой «аполлонгригорьевки» в 1998 году за «Разновразие», Дмитриев — большой в 2002 за «Дорогу обратно». Повесть Владимира Курносенко «Прекрасны лица спящих», к сожалению, ниже уровня этого прекрасного и, увы, не слишком известного писателя. Ну а симпатии столичных литераторов (включая жюри) к эпигонским, стоящим на грани пародии писаниям Михаила Тарковского («Кондормо») для меня остаются загадкой. Тут и срабатывает «во-вторых». Попова — чье имя уже вошло в историю русской литературы — глупо и несправедливо обошли Государственной премией. Кажется, дважды. При этом по ходу дела на писателя были вылиты ушаты непристойной, пошлой и оскорбительной не для него одного брани. Кто как, а я эту историю не забыл. И окажись членом жюри, с мнением коллег спорить бы не стал. Как не спорю и сейчас. При всех моих претензиях к «Третьему дыханию» и восхищении дмитриевским «Призраком театра». Потому что писателя и литературу надо защищать — и от номенклатурной тупости, и от «правду-матку-резательного» завистливого и заливистого хамства.

Наконец, но не в последнюю очередь. Грустно, но факт: читая новейшие творения многих (не всех!) почтенных мастеров, испытываешь не просто разочарование, но чувство тупика: дальше ничего, кроме самоповторов и самовеличания, не будет. С Поповым — как бы он местами ни раздражал — иначе. Не только из-за удачных «штучных» фраз, привычной уже смеси меланхолии и юморка, ностальгического флера, а из-за чего-то еще. Какого-то сквозящего между строк ветерка. Духа надежды. В общем, по Высоцкому, марафонец которого верит: вторым дыханием ничего не кончится. Третье за ним ищу,/ Четвертое дыханье, — / Ну, я на пятом сокращу/ С гвинейцем расстояние.

16/04/04

Путаники. И путь

«Дружба народов» (№ 4) представляет новое молодое дарование, открытое на форуме молодых писателей в Липках и привеченное (короткая, но совершенно пустая врезка) самим Владимиром Маканиным. Это Александр Карасев — он родился в 1971 году, служил в советской армии, позднее — по контракту во внутренних войсках, в Чечне. Ознакомившись с рассказами «Запах сигареты», «Капитан Корнеев» и «Своя позиция», еще раз узнаешь: армия — это ад. Что вовсе не избавляет от необходимости работать над прозой даже тех, кто сквозь этот ад прошел.

К сожалению, нельзя счесть удачей и повесть безусловно талантливого, давно сложившегося Александра Хургина «Кладбище балалаек», где адом (впрочем, тихим, пыльным и вязким) предстает вся жизнь. По приметам — современная, по мысли прозаика — всякая. Героя-повествователя в очередной раз выгоняет из дома шебутная жена. Возвращаясь в свою пустующую квартирешку (ближе к финалу окажется, что жилье это продано — неведомо кем и неведомо кому), alter ego автора припоминает все напасти, выпавшие ему и его близким. Мрачный юморок, резкие детали, привычная, настоянная на повторах, тавтологиях и курьезных сближениях «далековатых понятий» хургинская интонация лишь усиливают чувство хаотичного однообразия. Писатель свою задачу решает — читателю от того не легче.

В поэтическом разделе представлены подборки входящего в моду Санджара Янышева (стихи из разряда здорово, но непонятно, наверно поэтому подборка названа «Так не бывает»), Геннадия Русакова (о его поэзии в том же номере «ДН» размышляют Владимир Губайловский и Евгений Ермолин) и Александр Ревич. Кстати, весомая книга Ревича — «Дарованные дни. Стихи, поэмы, переводы» — только что вышла в «Поэтической библиотеке» издательства «Время».