«Как он попал в категорию серьезных людей, убедительно Андрей не мог растолковать даже себе. В компанию — еще так-сяк понимал, со школы пошло, само. Совершенно естественно и логично было, что те, с кем он в детстве оказался в таких простецких отношениях и регулярно перевидывался в следующие два десятилетия горячей гульбы, бань, дач, балтийских и черноморских пляжей, заведенной — еще родителями, но и ими тоже, от себя, по своему вкусу — привлекательной жизни на территории в каких-нибудь полквадратных километра вокруг Чистых прудов, и кто, как и он, никуда оттуда не переехал, не уехал, а сталкивался с ним и друг с другом на улице, сплошь и рядом даже не останавливаясь поговорить, а только перебрасываясь на ходу веселыми словами давно, сообща, незаметно начатой болтовни, приняли его, когда компания перешла в статус клуба, нигде, понятное дело, не зарегистрированного, никак не объявляемого, клуба метафизического, ощущаемого лишь психологически, если хотите, воображаемого, в действительные члены. Точнее, они приняли его так же, как он их. Потому что не только был им ровня, а мог считаться и украшением — сперва компании, теперь клуба». И так далее…

К сожалению, превосходный номер закрывается крайне неприятным, злобным и скучным пасквилем одного посредственного стихотворца. Фамилию пасквилянта не упоминаю из естественной брезгливости.

«Новое литературное обозрение» (№ 58) демонстрирует последний (и еще и на Западе не вполне слышный) писк интеллектуальной моды, так называемую «новую экономическую критику». Во вступительной заметке к соответствующему разделу Михаил Гронас констатирует: «Появление новой экономической критики — так же как и других гуманитарных «брэндов» (нового историзма, cultural studies) является следствием структурного кризиса гуманитарных дисциплин в американской (и, шире, в западной) академии. В связи с общим упадком интереса к высокой культуре социально «обесценились» (кавычки, если вдуматься, тут дорогого стоят. — А. Н.) традиционные предметы этих дисциплин, например, классическая литература. Утрата общественного интереса к предмету неизбежно (это «неизбежно» даже трогательно. — А. Н.) ведет к утрате влияния дисциплины — как в широком контексте, в обществе, так и внутри академии». Которой только и остается, что «перекрещивать порося в карася», то есть выдавать завернутые в модные облатки трюизмы за новое слово. Далее г-н Гронас вводит различение «умеренного» и «радикального» подходов в «экономической критике». «Умеренная экономика литературы» изучает экономические аспекты производства и циркуляции литературных текстов». Ее в «НЛО» представляет статья Уильяма М. Тодда III «Достоевский как профессиональный писатель: профессия, занятие, этика» — скучноватая, по большей части пересказывающая общие места, но в целом добротная (как и прочие труды этого почтенного американского слависта). «Радикалами», «экономизирующими» всю мировую культуру (точнее — те феномены, на который упал взгляд радикала) работают Михаил Макеев («Договор с дьяволом в условиях становления капитализма в России: Экономическое значение христианской символики у Салтыкова-Щедрина), Джеймс Дрискол («Человек без интереса: Экономика дарения в романе Ф. М. Достоевского «Идиот») и Кирилл Постоутенко («Распродажа «кабинета курьезов». Образы экономической тотальности у Бальзака, Диккенса, Маркса и Честертона»). На поверку «радикалы» совсем не радикальны — все больше про «буржуазность» толкуют да про трудности становления капитализма в России. Ну и несколько свежих наблюдений в этих статьях приметить все-таки можно.

Герценовские штудии «НЛО» продолжены в работах главной герценофилки Запада Айлин Келли («Был ли Герцен либералом?» — был, был; это типовые русские либералы, вроде Кавелина с Чичериным, настоящими либералами не были), Ильи Калинина («С того берега к другим берегам. Клио Герцена и Мнемозина Набокова») и Ильи Кукулина (Герцен и Лидия Гинзбург как «революционеры жанров»).

Довольно любопытен раздел «Семиотика детства», где наряду с заметками Марины Красновой (воздействие «викторианской» взрослой литературы на детский фольклор) и Олега Лекманова (отголоски детской литературы в творчестве Набокова), помещены опыты новейших (и молодых) детских писательниц Ольги Пахомовой и Анны Русс. Последняя (лауреат «Дебюта») пишет так: Целый день Маринованный Частик,/ Отойти не желая на часик,/Все стоит в телефон-автомате/ И звонит своей Кильке в Томате («Влюбленность»). Или эдак: Я охотно завел бы кого-то,/ Предположим, зверушку Койота,/ Потому что зверушка Койот/ По ночам очень сладко поет («Песня»). Ох, свежо!

Самое главное в журнале — статья Мариэтты Чудаковой «Военное» стихотворение Симонова «Жди меня…» (июль 1941 г.) в литературном процессе советского времени», тщательно разрабатывающая конкретный (весьма многоплановый) сюжет и тесно связанная с разрабатываемой автором теоретической концепцией истории советской литературы.

Армии и военной организации государства посвящен новый том «Отечественных записок» (№ 8). Открывает его статья Татьяны Малкиной «От какой армии я отказываюсь» — отказывается автор от той же армии, что приводит в ужас и нас с вами. «Что лично мне надо от российской армии? Да ничего, если подумать хорошенько. Чтобы от слова «российская» она повышалась в статусе. Где найти такую реформу?» Далее слово предоставляются всем, всем, всем — от министра обороны РФ Сергея Иванова «Переоценка угроз и вызовов» и экс-министра маршала Игоря Сергеева («От глобального противостояния к локальным проблемам») до самых разнообразных политиков, историков и публицистов (наших и заморских), размышляющих о структуре вооруженных сил, военном бюджете, современных армиях чужедальних стран, проблеме «профессиональной» армии, месте армии (и министерства обороны) в гражданском обществе, ядерном оружии, геополитических новациях, стародавних традициях, пугающих перспективах и воинском духе. Приведено несколько важных справок — «Структура вооруженных сил мировых держав», «Военные расходы мировых держав», «Военные бюджеты мировых держав». Выделять отдельные статьи (среди которых есть и весьма спорные) здесь бессмысленно. Весь номер — на мой взгляд, один из самых информативных и продуманных в короткой истории «ОЗ» — требует внимательного прочтения. Что несомненно займет немало времени, но овчинка выделки явно стоит.

04/02/03

Плоды всеобуча

Что первично — картина или репродукция? Книга или аннотация? Не спешите с ответом — вспомните полотно Ильи Глазунова про тысячелетие Руси. Ясно, что первичнее и духоподъемнее репродукция: смотреть проще (никто рядом не толчется), по приложенной схеме легко смекнуть, кто княгиня Ольга, а кто, совсем наоборот, адмирал Нахимов, ну а живопись… Какая, к лешему, живопись? Все и так знают, что великий и гонимый мастер если и поотстал от Леонардо, Рубенса и творца «Охотников на привале», то самую малость. И вообще — Россия, духовность, соборность…

Не думаю, что Глазунов изобрел «эстетику репродукции» (она же «эстетика аннотации») — халтура-матушка раньше нас родилась. Но колоситься ей до скончания времен. Особенно — на ниве «изящной словесности».

Почему? Разве мало было в мировой истории косоруких живописцев, фальшивящих музыкантов, шепелявых лицедеев? Наверно, не меньше, чем бездарных сочинителей. Дело тут не в количестве, а в качестве. Потому что любой арбатский изготовитель портретов-пейзажей-абстракций все-таки имеет некое представление о цвете, линии и пропорциях. И любой аккордеонист в подземном переходе худо-бедно по нотам попадает. И самый занюханный актер как-то по сцене передвигается, а слова его хотя бы во втором ряду слышны. Что уж толковать об архитекторах, композиторах или кинорежиссерах — здесь без профессионализма (пусть ублюдочного) ничего не добьешься. Даже в пору «проектов» и «культовых фигур». Много лет читая коллег, поделом драконящих кинематографистов или скрипачей, архитекторов или дирижеров, фотографов или клоунов, шепчу про себя: «Мне бы ваши заботы, господин учитель!» Ибо все справедливые, глубокомысленные, продуктивные суждения арт-критиков (равно критиков театральных, музыкальных, киношных) об эпигонстве или модничанье, безвкусице или невежестве, фальши или попсовости их «героев» видятся мелочными придирками — стоит лишь вспомнить о творцах иного рода. Обладающих тремя навыками — письма, киносмотрения и чтения. Грамотность у нас всеобщая.

Анекдот о чукче, который не читатель, а писатель, безусловно лжив. Не читай наши писатели вовсе, имели бы мы только ворох скорбных «сказок про себя». В двух версиях. Либо о том, как молодой сочинитель шестерит при крутом буржуе и снует меж помоек, элитных клубов, редакций и психушек. Либо о том, как пожилой сочинитель шестерит при западном спонсоре, параллельно двигаясь по описанному выше маршруту и ностальгируя по шестидесятым. (В ювенильном варианте водку теснит травка, в сенильном — воспоминания о портвейне «777».) Впрочем, даже саможалельщики без «опоры на традицию» не обходятся. Один думает, что Жене на язык родных осин перепирает, другой, что Веничку трансформирует, третий вообще хеменгуэится. И ото всех за версту несет Лимоновым. Потому и похожи наши исповедальщики друг на друга, как однояйцевые близнецы. Потому и сводятся их опусы к зазывным издательским аннотациям. (Вот и журналы все больше внимания анонсам уделяют. Иные опусы по пять лет рекламируют. Вне зависимости от меры надежд на публикацию.) Это Лев Толстой не умел изложить суть своего опуса иначе, как переписав его от слова до слова. У нас — иначе. Особенно, коли имеем мы дело с «жанром» — триллером, детективом, фэнтези.

«Что получится, если события «Дракулы» Брема Стокера развернутся в глухой тамбовской деревне в наши дни?» Случится роман Белоброва — Попова (это не двойная фамилия, а два автора без инициалов) «Красный бубен» (СПб., «Лимбус Пресс»). Семь с половиной сотен страниц про нашенских вампиров и вампироборцев сполна покрываются названием серии (правильно, «От заката до рассвета») и аннотацией, где исчислены все «ударности»: роковая встреча советских солдат в 1945 году с немецким аристократом-антихристом, обреченность многих тамбовских селян, наличие москвичей, которые ведут себя не как москвичи, американской шпионки и военных самолетов, по воле вампиров падающих на церковь. Утаено одно — манера соавторов, что нагоняя листаж тошнотно предсказуемого «православного боевика», не устают гыгыкать то в «русофобской», то в «антисемитской» тональности. А чо? Нельзя? Мы ж шуткуем!

Хотел я кое-что о сути «Красного бубна» сказать — да не могу. Вот, рядом коллега Ростоцкий в испанском ужастике недоделки обнаруживает, а коллега Бедерова самого Нагано критикует. Заговори я о сюжетной слабости, блеклости характеров, убожестве слога, кому-то покажется, что и Белобров с Поповым из той компании. А они — из другой. И не потому, что в «низком жанре» подвизаются, а потому что кошке хвост завязать не могут. Могут одно — гнать словесный поток. От забора до обеда. Пока редактор не скажет: баста, переплет лопнет.

Кстати, о редакторах. «Лимбус Пресс» недавно затеял критиков издавать. Начиная с собственного главного редактора — Виктора Топорова. В серийном оформлении. Серия называется — «Инстанция вкуса».

11/02/03

Дважды два — четыре

Автором «повести года» признана Марина Вишневецкая

Повесть «А. К. С. (опыт любви)» («Знамя», 2002, № 11) вошла в книгу Марины Вишневецкой «Опыты», выпущенную издательством «Эксмо» в самый канун нового года. Что, по-моему, символично — литературный год замкнулся подлинным шедевром. Сходно организована и сама книга, где за чередой шести прекрасных рассказов (лучшими из лучших видятся мне обнародованный в 2001 году «Опыт сада» и прошлогодний «Опыт принадлежания») следует повесть, ныне удостоенная премии Ивана Петровича Белкина. Читая «Опыты», понимаешь: да, «рассказ» и «повесть» могут различаться не только количеством страниц, могут полноценно выявлять свои жанровые сущности. Для опытов «демонстрации траура» (им книга открывается), «неучастия», «возвращения», «истолкования» достаточно рассказа, что строится вокруг эпизода-символа (пусть вбирая всю жизнь персонажа) — опыт любви требует повести, ее широкого дыхания и смысловой многомерности. Повесть эта готова развернуться в роман, но в последний миг притормаживает и остается собой. Так было у Вишневецкой всегда — сверхконцентрированные «Глава четвертая, рассказанная Геннадием», «Вышел месяц из тумана», «Есть ли кофе после смерти?» точно балансировали на романной грани, перейдя которую современный прозаик слишком часто вязнет в трясине механического «умножения сущностей без надобности».

Не знаю, напишет ли Вишневецкая роман (думаю, напишет — и настоящий), но пока именно она (наряду с Андреем Дмитриевым и Ольгой Славниковой как автором «Бессмертного») замечательно показывает, каким огромным смысловым и эстетическим потенциалом обладает жанр повести. Неповторимость лица и судьбы героини, открывающей (себе и нам) свой счастливый и проклятый «опыт» на пороге смерти, сопряженность лирического сюжета с новейшей историей России, мучительное приближение ко всегда сущей тайне любви — все это явлено с предельной достоверностью и редким «музыкальным» тактом. И не только в премированной повести. Уже в середине 90-х (после рассказов «Архитектор запятая не мой» и «Увидеть дерево») было ясно: сколь ни сужай круг лучших сегодняшних писателей, Вишневецкая в нем останется. Если память о наших наградных ристалищах не канет в Лету (чего хотелось бы), то будущие историки словесности поперхнутся от стыда и недоумения, узнав, как три года подряд Вишневекую оставляли в предбаннике премии Казакова. Нынешнее награждение даже и торжеством справедливости не назовешь — это простая констатация факта. Отнюдь не принижающая «конкурентов» Вишневецкой в белкинском состязании — отличных прозаиков Андрея Геласимова («Жажда») и ставшего открытием года Юрия Горюхина («Встречное движение»). Что поделать: «большая» премия Белкина только одна. Но год у нас на дворе не последний.