13/02/03

Книга со счастливым концом

О новом романе Андрея Геласимова

Андрей Геласимов ворвался в литературу стремительно, победно и весело. Судите сами. Ноябрь 2001 года — «О. Г. И.» выпускает первую книжку молодого прозаика «Фокс Малдер похож на свинью». Февраль 2002 — заглавная повесть попадает в шорт-лист премии Ивана Петровича Белкина. Май 2002 — «Октябрь» печатает повесть «Жажда». Январь 2003 — «Жажда» входит в пятерку соискателей премии Белкина (здесь Геласимов «проиграл» Марине Вишневецкой), а затем и в лауреатскую тройку премии Аполлона Григорьева (итоги этого состязания будут подведены 6 марта). Тут-то открывшее Геласимова «О. Г. И.» и обнародовало новый роман — «Год обмана». Как говорится, старожилы не упомнят. Если говорить о временах новейших, то аналогия только одна — актуализация Алексея Слаповского в 1992–93 годах, когда, как из рога изобилия, посыпались один за другим опусы прежде мало кому ведомого саратовского сочинителя. Впрочем, время тогда стояло иное: книги современной прозы практически не выходили (хотя Слаповский исхитрился издать в Саратове том с романом «Я — не я» и двумя повестями), все премии сводились к еще молодому Букеру (впрочем, в третий год его существования на Букера были номинированы аж три произведения Слаповского, а роман «Первое второе пришествие» вошел в шорт-лист; этого пьедестала позднее досягнули еще два романа Слаповского — «Анкета» и «День денег»), критики пребывали в некоторой растерянности, а пиаром и вовсе не пахло. Но понятные различия лишь подчеркивают сходство красивых и обнадеживающих мнимых дебютов. Мнимых, ибо как Слаповский к началу 90-х уже набрал опыт прозаика и драматурга, так и Геласимов в начале 2000-х не был новичком. Слаповский пришел из провинции (печатался в Саратове, пьесы ставились в губернских театрах), Геласимов — из Сети, где любопытствующие и сейчас могут сыскать кое-что из его «догутенберговских» созданий.

Занятно (а по мне, и значимо), что сходство просматривается не только в «контекстах», но и в текстах прозаиков из разных поколений. Слаповский снабдил «День денег» подзаголовком «плутовской роман» — Геласимов так с «Годом обмана» не поступил. Но вполне мог бы. Потому что крутоверть авантюр, в которые вляпывается, а потом и организует главный герой, жертва и победитель «обманного года», молодой и обаятельный раздолбай по имени Михаил, вполне могла бы выпасть на долю персонажей испанских пикаресок, «найденыша» Тома Джонса или «российского Жиль Блаза». Да и мир, одновременно пестрый («Год обмана» населяют актеры, бизнесмены, бандиты, проститутки, трогательные старушки, школьники и все-все-все) и тесный (в многомиллионной Москве персонажи буквально обречены то и дело сталкиваться друг с другом), похож на то невероятное, улыбчиво-прельстительное и коварное, пространство Фортуны, где набивают шишки (добывают пышки) «легкие» герои старинных сочинений — аферисты, жулики, пройдохи, нежданно-негаданно оборачивающиеся людьми добра, мужества и, смешно сказать, чести.

Такая вот история и случилась с мелким клерком, дуриком попавшим на короткий срок в суперкрутую фирму, вполне заслуженно (хоть и случайно) с теплого местечка вылетевшего и присевшим (в весеннем зачине романа) на скамейку Александровского сада. Ни денег, ни перспектив, ни идей — да и лавочка, оказывается, предназначена исключительно для особей, удовлетворяющих богатых дам за приличествующее вознаграждение. За «проститута» (или как это называется?) Михаила и приняла потенциальная клиентка. А он оказался не тем. И ухоженная дама, как выяснится позднее, тоже не равна той маске, что герою и нам с ходу привиделась. Именно она даст единственно правильный (мудрый) совет мальчику Сереже, в менторы которому игривый случай определил бедного и понурого (вмиг разбогатевшего и взорлившего) простодушного плута Михаила. Дело в том, что вконец отчаявшегося парня вызвал босс. Который Михаила из фирмы недавно выгнал (никогда прежде эту мелкую сошку не видя). И который не просто босс, а всем олигархам олигарх. Вызвал, дабы выпивоха и бабник поставил боссово чадо на правильную стезю. А то странный какой-то мальчик: не пьет, девочек не клеит, шатается невесть где либо пялится в компьютер. Вот Михаил и свел Сережу с секс-охотницей. А она мальчику объяснила: не надо врать.

Меж тем врут в геласимовском романе все и всем. Олигарх нанимает Михаила, чтобы тут не столько «воспитывал» юнца, сколько за ним шпионил. Сережа скрывает от отца свой роман со случайно встретившейся девушкой Мариной, а Марине впаривает, будто сам он нищий провинциал. Хотя Марина прекрасно знает, чей Сережа сын, а ее папаня (оставляющий детишек в квартире наедине) целенаправленно метит в свояки к олигарху. Ну а Михаил, подменяющий Сережу по его просьбе, в Марину влюбляется. Со всеми вытекающими последствиями. И даже дама из Александровского сада, претерпев «двойной облом», получив вместо сеанса сексотерапии сеанс психотерапии (где выступила отнюдь не пациентом, а целителем), дав Сереже главный совет, тут же соврет — вручит (дабы Михаил ничего не заподозрил) гонорар — сто долларов. Которые малец отдаст тут же снятой проститутке, услугами которой и не собирался пользоваться. Потому как любит Марину. А девушку ведет в Михаилову квартиру, что бы тот опять-таки ничего дурного (то есть хорошего!) не заподозрил.

Здесь ключ к роману (а может, не только к нему). Люди врут для того, чтобы окружающие не увидели их тайной целомудренности, душевной чистоты, жажды (геласимовское слово!) идеала. Принято быть злыми, холодными, «крутыми». Не любить ближнего, как самого себя. (Сережино тинэйджерское отвращение к себе растет из его одиночества и неприязни к ближним. Но нечто подобное испытывает и его — во многом виноватый, но, как выясняется, вовсе не монструозный — папенька-олигарх.) Вранье корыстное (в романе явлены и стопроцентные мерзавцы), вранье имиджевое, вранье по инерции, самоотверженное вранье ради чьего-то блага — в иных случаях (романных, как, впрочем, и жизненных) не различишь, где кончается одно и начинается другое. Тем более, что, переплетаясь с прочими разновидностями обмана, соответствующим годом правит обман артистический. Марина — студентка театрального института и новая ипостась Одри Хепберн, чье лицо когда-то заворожило Сережу. (Получат герои свои «Римские каникулы» — такие, что мало не покажется.) Репетицию «Вишневого сада» на Марининой даче Михаил примет за обычные разговоры (одна из самых изящных, смешных и богатых смыслами сцен романа). Киномифология светится в рисковых итальянских похождениях Марины, здесь предстающей ломкой, пленительной и демонической артисткой-куртизанкой (синтезом Манон Леско, «пригожей поварихи» и типовой кинозвезды). Но и Михаил, входя в роль борца за справедливость, работает по киносхемам: беря в заложники виновника Марининых бедствий, он разыгрывает эпизод из «Семнадцати мгновений весны». В финальных приключениях — осада дачи бандитами, стрельба, взрывающиеся машины — доминирует вкус игры в лихой кинобоевик (и пародии на этот же боевик). Все не всерьез. И все серьезно. Включая счастливый финал. Счастливый для Марины, Михаила и Марининого брата, трогательного «маленького Миши». В общем удачный для придурковатого, но «исправляющегося» мафиози (что посидел в заложниках и страшно боится своих). Обнадеживающий для Сережи, его папы-олигарха и пребывающей в Швейцарии мамы, каковые тоже кое-чему научились в «год обмана».

Геласимов не побоялся показаться «легковесным» — истинная легкость надиктовала книгу с хорошим концом. (Так же случилось в совсем неигровой «Жажде».) Заметим, что всю дорогу выслушивающий упреки именно в «легковесности», несерьезности, игривом отношении к важным материям Слаповский всегда был крайне осторожен в развязках. Сюжетные итоги его сочинений (от романов до телесериалов), как правило, печальны — в отличие от итогов смысловых, что открываются оставшимся в живых героям и читателям. Геласимов принес нам упоительно смешную и увлекательную «книгу со счастливым концом» — книгу, о которой, ерничая над собой, мечтал двадцатилетний Бродский. Но всем тоном и строем своего романа Геласимов мягко, сердечно и все же твердо намекает: это только игра. Что последует за «годом обмана», в котором мы ломаем свои трагикомедии, зависит не от писателя, а от нас. А что случится с талантливым, умным и добрым писателем — от него.

19/02/03

Сегодня навсегда

Десять лет (без двух дней) назад, 23 февраля 1993 года, вышел первый номер газеты «Сегодня». В этой ежедневной, общеполитической и деловой, газете я работал до 1 ноября 1996 года, когда в печать был подписан последний номер, сделанный изначальной командой по устоявшемуся макету. На всех полосах первой тетрадки этого номера буквицы («фонари») складывались в короткое емкое слово — ПОКА. Так прощались с теми, кто неделей прежде узнал о своем сокращении, другие старожилы «Сегодня», большинство которых очень скоро тоже были вынуждены оставить свою газету. Потому что она стала чужой. Хорошей? Плохой? Не знаю. Не мне судить. По здравому размышлению, так, наверно, уж не хуже всех прочих. Да я особенно и не вникал. Не интересно было. Ибо волей неизменного инвестора тогда обновились не только макет и рубрики, но суть и стать газеты, в которой прошли лучшие годы моей жизни. И — пишу уверенно — далеко не только моей. Едва ли не всех, кто с января 93-го по октябрь 96-го строил «Сегодня» — свободную газету свободной страны.

Не спешите смеяться. Я не склонен идеализировать ушедшие годы — достаточно было тогда лжи и грязи, жестокости и глупости, «новейшей» демагогии и «вечного» хамства. (Подзабывшим напомню, что в пору создания «Сегодня» в свободной России существовала самая настоящая советская власть.) Великие победы Августа Девяносто первого и Октября Девяносто третьего были во многом испохаблены и проболтаны, как теми, кто оказался у руля, так и обществом (не в последнюю очередь — самовлюбленным и безответственным культурно-интеллектуальным сообществом, каковое не могу именовать сущностно достойным, хоть и мерзко заплеванным словом «интеллигенция»). Во многом, но отнюдь не во всем! Мы получили Свободу — дар Бога человеку, отнятый у России большевиками. И то, что по сей день мы живем в свободной стране, — следствие трудной и счастливой работы, делавшейся в эпоху Ельцина. Сопровождаясь страшными ошибками, разгулом своекорыстия и глупости, торжеством безответственности и простого, как мычание, эгоизма, но де-ла-лась. В том числе нашей «Сегодня».

Журналистский коллектив которой я тоже идеализировать не склонен. То есть вообще-то склонен. Потому что такого скопления талантливых, ярких, азартных и — главное — верных духу свободы людей я ни прежде, ни после не видел. Потому что я, по слову Ахмадулиной, люблю товарищей моих. И если, прекрасно зная, что многие коллеги из «Сегодня» и сегодня представляют цвет отечественной журналистики, в этой колонке не называю их имен, то лишь потому, что боюсь кого-то забыть и тем невольно обидеть. Но объективность есть объективность. Во-первых, мы были очень разными. Не случайно из газеты и уходили (по самым разным причинам), в том числе и те, кто заслуженно почитался тогда и почитается сейчас «золотыми перьями». Никак не могу согласиться с легендой о том, что в отделе, где я работал, имело место полное благорастворение воздухов, а сотрудники X и Y мирно возлежали рядом, аки лев и агнец. Не так было. Сам заявление об уходе писал не один раз. И сколько знаю, в соседних отделах тоже случались весьма болезненные конфликты. (А иначе у живых людей не бывает.) Во-вторых же (и это еще печальней), нам, коли смотреть суммарно, были присущи все недостатки и, пожалуй, пороки «ранних девяностых» — «отвязность», резкость, клановость, втянутость в «политические игры» (это касается не только политики в тесном смысле), гремучая смесь эгоцентризма и высокомерного идеализма (Да как же меня, такого умного, кто-то может не понять!), приверженность стебу. Другое дело, наши недостатки были продолжением наших достоинств. Реальных. Как и дух свободы, что веял над нами.

И бранили нас, кто с открытым забралом, а кто исподтишка, кто — по нежеланию понять, а кто — очень даже понимая, в чем суть, кто — при жизни «Сегодня», а кто с нескрываемым злорадством (доигрались, голубчики) «после всего», бранили нас не столько за недостатки (они служили поводами, давать которых, разумеется, не стоило), сколько за достоинства. За определенность суждений. За интеллектуальную энергию. За нелюбовь к лживым мифам и дутым авторитетам. За то, что мы ощущали себя гражданами свободной страны и профессионалами, делающими свое дело.

Проницательный читатель, вероятно, готовит упрек: дескать, рассказывает нам сочинитель вовсе не про газету «Сегодня», а про свой «культурный» отдел, который и разогнали (ко всеобщему удовольствию) осенью 96-го. Дело обстоит иначе. Конечно, «свой» отдел я знал и знаю лучше других, но знаю и кое-что еще. Только в «Сегодня» мог существовать отдел, что назывался не «Культура» (как от веку повелось), а «Искусство». И здесь все-таки придется назвать два имени. Когда только что ставший главным редактором еще не родившейся «Сегодня» вел переговоры с тогда еще потенциальным редактором отдела Борисом Кузьминским о кадрах, задачах и перспективах, было сказано: команда готова, но мы считаем, что отдел должен называться «Искусство». Потому что «культура» — это и политика, и экономика, и право, и здравоохранение, и образование, и все, все, все. Потому что «культура» — это вся газета. Речь шла не о слове. То есть как раз о слове, которое не звук пустой, а носитель смысла. Смысл этот Остальский расслышал (как и многое другое — иначе не было бы нашей газеты). И 23 февраля 1993 появилась первая страница «Искусство».

Мы знали, что искусство неотделимо от жизни. Не важно, «музейное» это искусство или «актуальное», «здешнее» или «тамошнее». Искусство не только встраивается в контекст, но и его формирует. Под монотонный плач о погибели литературы и театра, кинематографа и музыки, визуальных искусств и гуманитарной мысли мы из номера в номер доказывали и показывали нашим читателям: все есть — все живо. Это вовсе не значило: все хорошо. Напротив, мы достаточно часто ругались (может, и перебарщивая) и дразнили гусей. Или, напротив, сознательно игнорировали тех художников, артистов, писателей, музыкантов, гуманитариев и т. п., что, с нашей точки зрения, были «вне сегодня» — предпочитали культурную ренту и плач по утраченному величию целеустремленной творческой работе. Мы были убеждены: обретя, как и все мы, свободу, художники потеряли право на любые скидки; теперь не помогут ни формальная приверженность «демократическим идеалам», ни мнимое новаторство (очередное изобретение велосипедов), ни старые заслуги, ни личная «приятность во всех отношениях». Легко сказать, что мы ошибались. Свобода ничего не гарантирует — ни человеческой порядочности, ни экономического подъема, ни расцвета наук и художеств. Как при социализме, так и при капитализме мерзавец останется мерзавцем, жлоб — жлобом, бездарь — бездарью, а благодушный и самоупоенный «рантье от искусства» — самим собой. (Имя же им — легион.) Мы ошиблись, но какими же дураками и пошляками мы бы оказались, если бы избежали этой ошибки, отказавшись от одушевляющей веры в свободу, искусство, Россию, наконец вернувшуюся в историю, в наши сегодня и «Сегодня». Мы счастливо ошиблись вместе с газетой, где отдел «Искусства» не мыслился придатком или кунсткамерой. Именно поэтому «сокращение» (не только «Искусства», но и других «непрофильных» — и замечательных — отделов) обернулась полной трансформацией «Сегодня». Для нас — гибелью.