Критика

Критику в этом году чехвостили, пожалуй, даже азартнее, чем литературу. Она и от высших заветов отступилась, и истинные цели порастеряла, и словесность бедную погубила, и сама то ли уже померла, то ли днями копыта откинет. Занимались этим интересным делом, конечно, и писатели, но все-таки преимущественно лица, числящиеся по ими же изничтожаемому цеху. Дело понятное: заявить прямо, что не устраивают меня (бойкого пиарщика, утонченного ценителя эзотерических красот, охранителя либо ниспровергателя всего вообще, партийного игрока, просто неудачника) конкретные сочинители статей и рецензий, которые, во-первых, худо-бедно умеют слово к слову ставить, во-вторых, думают о литературе совсем не так, как хотелось бы их обличителю(ям), а в-третьих, пользуются некоторым влиянием (чаще воображаемым, чем реальным), заявить эдакое, конечно, можно (в результате искомую песню мы и получаем), но оно как-то примитивно выйдет. Хоронить критику как таковую (имея в виду не столько даже приверженцев либеральных ценностей, сколько просто людей с более или менее известными — хотя бы в литераторской среде — именами) гораздо элегантнее: мы не счеты сводим — мы об общем деле печемся. Былое величие восстанавливаем. О литературе (которую гады-критики уже вроде бы изничтожили) заботимся. А что по ходу дела сук, на котором сидим, пилим — так это вроде бы и неважно. Дискуссия в «Литературной газете» досягнула таких сияющих вершин, что главный обличитель демократической шатии Виктор Топоров буркнул разыгравшимся витиям нечто, в переводе на русский язык сводящееся к сакраментальной формуле А сами-то вы кто? Еще более главный борец с либеральным лохотроном Владимир Бондаренко сообщил, что не только литература у нас цветет, аки райский сад, но и с критикой все не так уж плохо: и те, дескать, пишут, и эти, и сам я пера ни на миг не оставляю.

Не думаю, что сии основательные вразумления к чему-либо приведут: если литератору X его коллега Y не по сердцу, он нескоро успокоится. Недовольных коллегами «критиков» у нас пруд пруди. Кончится одна дискуссия — закрутят другую. Милое дело, и не стоило бы оно стольких слов, кабы не привело к радостному выводу. Насладившись литгазетовской дискуссией, а равно прочей окололитературной белибердой, пышно представленной как в печатных СМИ, так и в Сети, я вдруг понял, что горжусь своей корпорацией. Той самой, которая во всем виновата и на ладан дышит. Той самой, которую имеют в виду борзые обличители, называющие или подразумевающие конкретные имена. Той самой корпорацией, которую давным-давно (еще и перестройки-то не было) идеально определил Сергей Чупринин: Критика — это критики. А не сами понимаете кто.

Я вспомнил простые вещи. Идеально отлаженный и многоцветный отдел критики «Дружбы народов», руководимый Натальей Игруновой. Широкоохватную и скрупулезную Библиографическую службу «Континента», где методично работают Мария Ремизова и Евгений Ермолин (впрочем, их яркие статьи печатались и в других журналах). Новомирские «книжные полки» Ирины Роднянской, того же Ермолина, Дмитрия Бака, «комментарии» Аллы Латыниной, «периодику» Андрея Василевского, обозрения сетевой словесности Сергея Костырко (и его рубрику «Простодушное чтение» в «Русском журнале»). Колонку Александра Агеева «Голод» в том же «Русском журнале». Много где мелькающие рецензии Романа Арбитмана, которые давно пора сложить в книгу — весьма увлекательный том получится (есть надежда на тиснение, есть). Новейшие «знаменские» работы Натальи Ивановой (прежде всего, блестящую, смелую и насущно необходимую статью «Клондайк и клоны» — № 4), Карена Степаняна, Сергея Чупринина. Известинскую рубрику Александра Архангельского «Словарь современных писателей». Работу Николая Александрова на радиостанции «Эхо Москвы» и в телепрограмме «Порядок слов». Увы, уже редкие, но всегда весомые выступления старейшин нашего цеха — Андрея Михайловича Туркова и Лазаря Ильича Лазарева. Итоговые (на сегодня) книги моих коллег — «Скрытый сюжет» Натальи Ивановой (СПб., «Блиц»; а еще дополненная статьями биография великого поэта — «Пастернак и другие», М., «Эксмо», да и сборник эссе «Ностальящее» — М., «Радуга», хоть и датирован прошлым годом, но литературным фактом стал в году нынешнем), «В русском жанре» Сергея Боровикова (М., «Вагриус»), «Предостережение пишущим» Никиты Елисеева (СПб., «Лимбус Пресс», 2002; и эта книга стала доступна лишь в 2003 году), «Где сидит фазан» Андрея Зорина (М., «НЛО»), «Перемена участи» Сергея Чупринина (М., «НЛО»), прежде выпустившего огромный двухтомный справочник «Новая Россия: Мир литературы»). В этих книгах, статьях, рецензиях, заметках хватает мнений и оценок, которые я никак не могу принять, но никакие разномыслия (порой — весьма болезненные) не могут поколебать моей приязни к тем, кто составляет настоящую критику и не мыслит себя без русской литературы.

А еще я подумал о том, что несколько наших журналов возглавляют критики («Вопросы литературы» — Лазарев, «Звезду» — Андрей Арьев, «Знамя» — Чупринин, «Континент» — Игорь Виноградов, «Новый мир» — Василевский). И о том, сколько сил было отдано моими коллегами для «проталкивания» в издательства книг сегодняшних авторов. И о том, что Дмитрий Бавильский, Владимир Новиков, Евгений Шкловский сумели стать неординарными прозаиками во многом потому, что были и остаются настоящими критиками. И о том, что совсем не зря весной 1997 года была придумана Академия русской современной словесности (коллегия литературных критиков), которая теперь (пусть лишившись спонсорских денег) намерена в седьмой раз вручить свою награду — премию Аполлона Григорьева — лучшему автору 2003 года. Года для словесности трудного, но отнюдь не безнадежного.

А отца нашего общего — Василия Кирилловича Тредиаковского — поминать надо было, конечно, своевременно, 5 марта. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

25/12/03

Это было при нас

Подводя итоги литературного года (см. «Время новостей» от 25 декабря), я ничего не сказал о «пограничных» сферах — гуманитарных исследованиях, эссеистике, мемуарах, публикациях из наследия. Это несправедливо и закономерно по одной и той же причине: объем подобной продукции (весьма разного качества) поистине огромен. Не дерзая объять необъятное, хочу обратить внимание всего на один, но, по-моему, очень важный сквозной сюжет — опыты осмысления недавнего прошлого (последняя треть ХХ века) русской интеллигенции.

Напомню некоторые значимые публикации. Это новая порция рабочих тетрадей Александра Твардовского («Знамя» №№ 8—10) и дневники Владимира Лакшина за 1969-70 годы («Последний акт» — «Дружба народов» №№ 4–6), то есть хроника убийства «Нового мира». Это переписка Лидии Чуковского с отцом, Корнеем Чуковским (М., «НЛО»; имею в виду заключительные эпизоды эпистолярия) и поздние фрагменты «ахматовского» дневника Лидии Корнеевны («После конца» — «Знамя» № 1). Это переписка той же Чуковской с Давидом Самойловым («Знамя» №№ 5–7; книжное издание появится в будущем году), воспоминания о Самойлове сына поэта, Александра Давыдова («Сорок девять дней с родными душами» — «Знамя» № 4) и Георгия Ефремова («Желтая пыль» — «Дружба народов» №№ 10–11), жесткая статья из «Литературной коллекции» Александра Солженицына («Новый мир» № 6), где автор не столько анализирует стихи Самойлова, суть и строй которых ему недоступны, сколько стремится демифологизировать, если не сказать — дискредитировать личность, творческую стратегию и общественную позицию поэта, мыслившего решительно иначе, чем Солженицын. Это последние (1987–94) дневники Игоря Дедкова («Уже открыт новый счет…» — «Новый мир» №№ 1–4). Простое перечисление этих драгоценных материалов для будущей истории русского просвещенного сословия позволяет увидеть некий разветвляющийся, но единый сюжет — с общими проблемами и персонажами. Для меня вполне ощутимым это смысловое единство стало после появления (на исходе года) трех книг и двух журнальных публикаций.

Дневники Натана Эйдельмана (М., «Материк») обречены на участь бестселлера. Эйдельман был человеком с харизмой («живой легендой», не померкшей после безвременного ухода), а его жадный интерес буквально ко всему, что когда-либо происходило в мире (включая современность!), обеспечило ведущимся для себя поденным записям невероятное тематическое разнообразие. Дневники можно читать как историческую хронику (общественные процессы, движение исторической и филологической мысли, борьба с издательствами и цензурой, литература, театр, кинематограф и проч.), но главное здесь иное — ранимость, печаль, внутренний трагизм бытия жизнелюбивого, обаятельного и победительного Эйдельмана. Лейтмотив дневников — скорбь от ухода друзей (старших и сверстников), мучительная рефлексия (Эйдельману все время кажется, что он живет, думает, пишет не так), душевный дискомфорт, который буквально глушится постоянными разъездами, конференциями, застольями, публичными лекциями, спорами (одним словом — жизнью на миру) и изматывающей работой (якобы для денег), и мысли о смерти. Эйдельман не раз говорил, что подобно своим любимым героям — Карамзину, Лунину, Пущину — он не доживет до шестидесяти. Так и вышло: Натан Яковлевич умер практически в одночасье — на пороге новых времен (ноябрь 1990-го года), которых он так ждал и в которых он (Историк с большой буквы!) не мог не видеть новых соблазнов и опасностей. Дело тут не в одних лишь «личных» обстоятельствах (жизнь Эйдельмана долго шла под знаком семейной драмы), но и в той мысли о конечности всякого бытия, что глубоко захватывает как раз не патентованных пессимистов, а отважных бойцов, знающих толк в дружбе, труде и наслаждениях. И потому не умеющих принять несправедливость, таящуюся в самой природе нашего существования.

Один из лучших ныне здравствующих русских писателей Леонид Бородин прожил совсем иную жизнь, о которой и рассказал в книге с символичным названием «Без выбора» (М., «Молодая гвардия»). Бородин, трудно искавший свою «третью правду», бросивший вызов советскому монстру, заплативший за то годами тюрьмы и лагеря, выбор, конечно, делал. И не раз. Как делает его сейчас, решительно отвергая как коммунистический морок, так и ту действительность, в которой мы пребываем. Но в том и суть, что, по Бородину, жизнь его складывалась «сама собой» — иначе было нельзя. Ни тогда, ни сейчас. Поэтому не соглашаясь с теми или иными суждениями писателя (я никак не могу принять его суждений об Октябре 93 года), чувствуешь: здесь нет и йоты политиканства. Только боль и тревога, для которых наша реальность дает гору оснований. Только мужество. Неотделимое от счастья, размышления о котором вершат книгу о годах учения и странствий Бородина. «О себе же с честной уверенностью могу сказать, что мне повезло, выпало счастье — в годы бед и испытаний, личных и народных — ни в словах, ни в мыслях не оскверниться проклятием Родины». Остаться собой.

Что-то подобное слышится мне в «Заметках, не нуждающихся в сюжете» покойного Сергея Павловича Залыгина («Октябрь» №№ 9–11). В перестройку Залыгин возглавил «Новый мир» — история его редакторства и составляет скрытый (конечно, со многими отступлениями) сюжет заметок. Вести журнал было трудно — и при поздней советской власти, стремившейся удержать правду в рамках партийной «гласности», и в 90-е, когда свобода отозвалась падением тиража, нищетой писательско-читательского сообщества, разгулом хамства. В записях Залыгина много горечи и грусти, но — вопреки всему — куда больше мудрой веры в культуру, Россию, человека — и свое дело, журнал, который должен продолжаться. Этот мотив организует и замечательный мемуарный очерк Сергея Костырко («Новый мир» № 12), озаглавленного словами Залыгина «…Не надо бояться себя».

Вот именно — не надо бояться себя. Надо делать дело, покуда хватает сил. Новейшая история то пугала нас, то прикидывалась вечностью, то сулила земной рай в 500 дней, то толкала к отчаянью. И эта участь общая, а не только тех, о ком пишут книги в «ЖЗЛ». Летописью эволюционирующего сознания «обычного интеллигента» можно назвать «Дневник культурной девушки» (М., РГГУ) — умной и высокопрофессиональной тележурналистки, что, укрывшись псевдонимом Татьяна Юрьева, дерзнула предать печати записи, которые она вела с ноября 1982 (смерть Брежнева) по ноябрь 1997 (изгнание автора — и не только — с российского телевидения). Читая «Юрьеву», заново переживаешь то, что пережила и (в чем была в какой-то мере виновата) наша интеллигенция (по крайней мере — столичная). Колоритных (жутких) деталей и эпизодов не счесть, но все же главная ценность не в них, а в той искренности и мужестве, с которыми автор пишет о своих надеждах, прорывах, ошибках и поражениях. Эта головокружительная правдивость и позволяет ощутить единство истории, понять, как наши сегодняшние беды коренятся во вчерашней и позавчерашней неправде, как смутные «отложенные» вопросы возвращаются во всей их зловещей красе. Собственно о том же и думаешь после совсем несхожих книг Эйдельмана, Бородина, Залыгина, после публикаций писем и дневников из позднесоветского прошлого, одолевать которые нам придется — теперь уж всем ясно — еще много-много лет.

26/12/03

Требуется Посредник

Планировать грядущие шедевры смешно даже под Новый год. Новые таланты приносят радость именно потому, что они новые, непредсказуемые, а в своих писателей я верю независимо от сезона. Славно было бы, конечно, увидеть новые опусы всех дорогих мне поэтов, прозаиков, критиков, историков литературы, но так не бывает. Впрочем, без питательного чтения мы не останемся. Кое-что можно назвать и сейчас: сказочный роман Марины Вишневецкой «Кощей и Ягда, или Небесные яблоки» (хотя история детства-отрочества-юности двух фольклорных монстров выйдет в серии «Сказки НЛО», адресована она не только детям), повесть Леонида Зорина «Забвение» (заявлена на январь «Знаменем»), роман Алексея Слаповского «Адаптатор» (тоже «Знамя»), сборник статей Веры Мильчиной о русско-французских интеллектуальных контактах первой половины XIX века (СПб., «Гиперион»)…