Можно было из ловушки выскочить? Можно. Шорт-лист (образ романистики года) много важнее итога (всегда подправленного игрой Фортуны), но в букериадах были прецеденты исправления ошибок: например, в 1999 году, когда лауреатом стал Михаил Бутов. Тоже не случилось. Потому что стратегия этому не дадим легко сочетается с другой — той самой, родной и любимой, у нас нет литературы, роман мертв, будущее за non fiction, так не доставайся же ты никому… Хотели или не хотели того члены жюри, но ими было послано читателям именно такое сообщение. Замаскированное вполне искренним (кто бы сомневался!) благородным милосердием. И читающееся — тем, кто захочет соответствующего прочтения — как дань модной политкорректности. То есть обряжающее Гонсалеса Гальего в маску «представителя» — инвалидов, сирот, чужаков (не афророссиянин, но тоже красиво), жертв тоталитаризма и, уж простите, потомков «правильных левых». Схожий сюжет имел место в 1998 году, когда в шорт-лист вошла исповедь старушки Александры Чистяковой «Не много ли для одной» (издал ее потом кто-нибудь? или хоть вспомнил через год? — ох, грустно), а премию снискали ориентированные на документ (и написанные тридцать лет назад) «Чужие письма» Александра Морозова. Но тогда тезис ваши « романы» — устаревшая фикция был проговорен четко. Как и при премировании «Альбома для марок» Андрея Сергеева (1996), который, разумеется, ни с каким романом рядом не лежал. Позиция есть позиция. Невольное попадание в позицию — совсем другое дело.

Не Леонида Зорина мне жаль. Если писатель на пороге 80-летия работает с такой отвагой и энергией (на фоне расслабленной инерционности многих собратьев по цеху, что существенно моложе Зорина, его верность литературе смотрится особенно выразительно), если в мареве абсурдного и множащего зло релятивизма он дерзает внятно называть черта — чертом, а жизнь тирана — путем погибели, если номер журнала, в котором опубликован «Юпитер», невозможно достать (том зоринского избранного, включающий этот роман, должен выйти в «Эксмо» в начале будущего года), если, написав «Юпитера», мастер не останавливается («Знамя» анонсирует повесть «Забвение»), то ему можно только восхищенно завидовать.

Глупо жалеть и Афанасия Мамедова. «Фрау Шрам» энергично обсуждалась (а что бранились, тоже хорошо — было видно: вещь «цепляет» и ее критиков). Издательство «Время» своевременно выпустило роман книгой. Мамедов напечатал в этом году сильные рассказы. И вообще с ним все в порядке. Как и с Леонидом Юзефовичем. У них хватит ума и души, чтобы понять: шорт-лист — это победа (хотя «пролет» мимо шорт-листа не поражение).

Что же до недостатков «Юпитера», «Фрау Шрам», «Казорозы» и ряда романов, прежде отвергнутых Букером, то найти их, конечно, можно. Было бы желание — сыщутся и в «Братьях Карамазовых», на отсутствие которых в списке соискателей жаловался в начале букериады Николай Петров. Формула выдающегося пианиста была с восторгом подхвачена СМИ — если вдуматься, порождает она два важных вопроса. Во-первых, зачем нужны еще одни «Братья Карамазовы»? А во-вторых, что бы ощутил Петров, услышав после своего концерта: играл не Святослав Рихтер и не Владимир Горовиц?

Нет, не обнесенных чашей мне жаль. И не русской словесности вообще: выдержала и беды похуже. Жаль читателя, которого снова уведомили: на литературном пиру ему поживиться не чем. Жаль себя и собратьев по литературному цеху (включая членов жюри) — пир не чужой, и похмелье свое.

08/12/03

Душа и колючая проволока

Сегодня исполняется 85 лет Александру Солженицыну

Много раз Солженицын объяснял своим читателям, что он не политик, а писатель, его интересует человек и мир (а разгадать и воплотить их доступно только художнику), а не те силы, что корежат мироздание и унижают человека. Зачастую ему не верили. Не только убежденные противники или суетливые приверженцы быстро меняющейся интеллектуальной моды, но и люди, признающие великое достоинство книг Солженицына, преклоняющиеся перед его жизненным подвигом, обязанные ему своим духовным взрослением. Застила глаза многолетняя непреклонная борьба писателя с коммунистическим монстром — «Один день Ивана Денисовича», «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное Колесо» осмысливались лишь как оружие, использованное в этой битве. Поэтому когда коммунизм пал, а Россия оказалась перед лицом новых исторических вызовов, много кому показалось, что проза Солженицына обернулась «литературным памятником». Это одно из самых печальных заблуждений нашей самодовольной эпохи.

Для тех, кто сейчас сосредоточился на полемике с новейшими публицистическими работами Солженицына, реальный смысл давно написанных рассказов, повестей, романов просто не важен. Они неблагодарны и несправедливы, но, по крайней мере, последовательны. Куда страннее смотрится почтительное признание «старых заслуг» при отчетливом небрежении самой сутью писательского дела Солженицына. Битва Солженицына с жестокой, лживой и подлой коммунистической системой всегда была битвой за человека. «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» не только рушили заговор молчания о советских преступлениях, не только заставляли увидеть воочию жуть лагеря и колхоза, но и свидетельствовали: Не стоит село без праведника. Явив нам лица и судьбы Ивана Денисовича и Матрены Васильевны, Солженицын напомнил, что такое человек — свободный и в неволе, неповторимый, сотворенный по образу и подобию Бога. Используя ключевую метафору «Архипелага…», должно сказать: душа для Солженицына всегда была важнее колючей проволоки.

Человек свободен, и нет ничего постыднее, чем посягать на его свободу — превращать человека в раба, подвластного тем идолам пещеры, театра, рынка, о которых рассказывает Шулубин Костоглотову в «Раковом корпусе». Идолы эти умеют менять обличья, как умели приспосабливаться к «своеобразию текущего момента» насильники, овладевшие Россией в 1917 году. Их дело удалось, потому что не хватило в стране людей по-настоящему свободных — свободных от самоупоения, своекорыстия и своеволия. Не хватило людей свободных, то есть ответственных.

Их не хватает всегда. В том же «Раковом корпусе» Костоглотов совсем не зря проговаривает очень простую мысль: «И до буржуазии жадные были, и после буржуазии будут!» Как ни страшен коммунизм (а как он — посягающий на душу всякого человека — страшен, Солженицын объясняет в каждом своем сочинении), его крах не обеспечивает всеобщего процветания. Не только до и после капитализма, но и при нем люди не застрахованы от жадности. И неразрывно с ней связанных трусости, глупости, душевной мелкости. От привычки верить красивым посулам и жить заемным умом, от эгоизма и слепоты. Политическая, гражданская, экономическая свобода дает человеку (и состоящему из людей народу) право выбрать свой путь, но вовсе не гарантирует от срыва в кровавую бездну. Чем закончились десятилетия борьбы за русскую свободу, мнимым апофеозом которой стала Февральская революция, мы знаем. Об этом написано «Красное Колесо», не осмыслив демонический бег которого, не поймешь, откуда же взялся Архипелаг ГУЛАГ. Когда Солженицын с тревогой вглядывался в то посткоммунистическое будущее, которое стало нашим настоящим, он не отрекался от свободы и прав человека, но предостерегал от их фетишизации, от исторической забывчивости, от безответственности, что всегда (и не только в России) изнутри разъедает свободу, ее дискредитирует, опошляет и обесценивает, торит дорогу к новому рабству. Чем отольются наши двенадцать свободных лет? Куда сегодня движется Россия? Кто виноват в реальных новейших бедах и как можно их преодолеть? Быть может, читай мы Солженицына внимательней (не только «Архипелаг…» и «Красное Колесо», но и «Раковый корпус», «В круге первом», рассказы, «крохотки»), ответы были бы ясней. А может, и вопросы выглядели бы иначе.

История не знает точных повторений, всякая аналогия хромает. Но пытаясь осмыслить то, что было пережито нами в последние годы, постоянно вспоминаешь солженицынские картины февральской революции. Один из самых пронзительных эпизодов «Марта Семнадцатого» — беседа двух незаурядных общественных деятелей, кадетского лидера Шингарева и сдвинувшегося вправо Струве. Они разговаривают 26 февраля, когда Петроград кажется застывшим в величественном покое, а уже начавшаяся революция никому не приметна. Тут и звучат слова, ныне не менее важные, чем в дни далекой катастрофы: «Все мы Россию любим — да зряче ли? Мы своей любовью не приносим ли ей больше вреда?»

Многие оппоненты Солженицына любят Россию и желают ей процветания. (Об иных и говорить не стоит.) Невозможно требовать от них согласия со всяким частным тезисом писателя. Но печально становится, когда не замечают главных и неизменных мыслей Солженицына — о поединке души и колючей проволоки, о необходимости нравственного роста, раскаяния и самоограничения, о долге перед многовековой и многотрудной историей, забвение которой чревато превращением свободы в «нашествие гуннов на русскую культуру» (другая реплика Струве в том же эпизоде «Марта Семнадцатого»).

С далекого 1962 года, когда в одиннадцатом номере «Нового мира» появился «Один день Ивана Денисовича», и по сегодня Солженицын напоминает нам о том, что существуют высшие духовные ценности, о нераздельности свободы и ответственности, о необходимости каждодневной душевной и умственной работы, об изворотливости и многоликости зла, о силе и красоте свободного человека. Пройдя сквозь морок и ужас XX столетия, он не утратил ни веры в отечество, ни веры в человечество. Ни веры в нас с вами, что далеко не лучшим образом слушали великого писателя. Он верит в наши бессмертные души, что должны одолеть колючую проволоку, в нашу способность к созидательному труду на долгом и тяжелом пути выздоровления России. Любовь Солженицына к России и к нам, ее детям, не должна и не может оставаться безответной. Всякий совестливый и мыслящий человек, для которого значимы слова свобода, культура и Россия, не отделяет их от имени Александра Исаевича Солженицына, от его страшной и прекрасной судьбы, от его крепящих душу и разум, влекущих вверх, живых и свободных книг.

11/12/03

Дары солнца

Гиперион в греческой мифологии — титан, сын Урана (неба) и Геи (земли), отец Селены (луны), Эос (зари) и Гелиоса (солнце), с котрым «идущий наверху» отец иногда отождествляется. Тезкой древнего титана немецкий романтик Фридрих Гельдерлин сделал заглавного героя своего лирико-философского романа. Ясно, что такое имя — светоносное, загадочное для профанов, тешащее знатоков игрой ассоциаций — хорошо подходит небольшому рафинированному издательству. Такое издательство есть в Петербурге, и его работа заслуживает благодарного внимания.

Главное дело «Гипериона» — «Российская Драматическая Библиотека». В этой ориентированной на академизм серии два года назад появился полный свод пьес Крылова, в прошлом году — драматические сочинения некогда славного, а нынче прочно забытого Петра Плавильщикова, в году нынешнем — комедии и комические оперы «переимчивого» Княжнина. Не менее любопытные трагедии драматурга, творившего на исходе XVIII столетия, в большущий том не вместились. Надеемся, что со временем они будут изданы отдельно, а РДБ угостит нас изданиями прочих почтенных старинных авторов — Сумарокова, Озерова, Шаховского, Катенина, Кукольника… Параллельно строится еще одна серия — «Театрон. (Разумеется, греческими литерами. — А. Н.) История и теория зрелища», открывшаяся переизданием монографии Всеволодского-Гернгросса «Театр в России при императрице Елисавете Петровне» и продолженная «Историей античной драмы» Иннокентия Анненского.

Великий поэт, мучительно формировавший будущий язык русского модернизма, Анненский был филологом-классиком. Долгие годы он переводил трагедии Еврипида, вырабатывая в общении с «античным декадентом» свой резко индивидуальный поэтический голос, вполне расслышанный лишь поэтами и читателями следующих поколений. Конечно, Анненский Еврипида сильно модернизировал. В посмертных изданиях его переводы подвергались основательной редакторской правке; полный и сколько возможно подлинный (текст восстанавливался по частично сохранившимся рукописям) свод трагедий Еврипида-Анненского появился лишь недавно, в двухтомнике «Литературных памятников» (М., «Ладомир», 1999). Конечно, переводы Анненского говорят о нем самом не меньше, чем об античном трагике. Но «своеволие» поэта вовсе не отменяет его «избирательного сродства» с автором «Медеи», «Ипполита» и «Вакханок». И с античной словесностью как целостным и единым феноменом, без постоянного и конфликтного постижения и «присвоения» которого Анненский вряд ли стал бы тем, кем стал.

В 1908–09 годах Анненский читал на Высших историко-литературных и юридических женских курсах лекции об античной драме. Он успел поведать своим слушателям о генезисе драмы, ее связи с культом Диониса, устройстве античного театра, основных чертах жанра и подробно разобрать сохранившиеся трагедии Эсхила (особенно впечатляют лекции о «Прикованном Прометее»). До Софокла и тем более Еврипида дело не дошло — Анненский скоропостижно умер. Из лекций, старательно записанных слушательницами, был составлен сборник — литографированное малотиражное (сохранились считанные экземпляры) учебное пособие. Ныне они републиковано В. Е. Гитиным с обширными дополнениями из рукописных материалов (предлекционные записи Анненского временами сильно отличаются от текста, зафиксированного курсистками). Изучать греческую драму по Анненскому, наверно, не стоит — филологическая мысль сто лет на месте не стояла. Вникать в ищущую мысль Анненского, вслушиваться в его сдержанную, но полнящуюся скрытой страстью интонацию, следить за тем, как поэт борется с филологом, безусловно стоит. Разумеется, тем, для кого поэзия и судьба Анненского, античный театр и само понятие трагедии не обратились в набор пустых слов.

«Экспериментальные переводы» академика М. Л. Гаспарова — книга, адресованная куда более широкой аудитории. В сущности, она не менее увлекательна и выразительна, чем прославленные гаспаровские «Записи и выписки» (в состав которых входили и головокружительно расчетливые переводческие эксперименты). Гаспаров перелагает верлибром самых разных поэтов — от Пиндара и Силия Италика до Одена, Элюара и Энценсбергера, самые разные жанры — оды, элегии, баллады, заведомо экспериментальные игровые тексты (стихи макаронические, то есть двуязычные; центоны, то есть стихи, составленные из чужих строк). Изменяется объем (обычно резко уменьшается), изменяется стиль, камня на камне не остается от метра, исчезает, если была, рифма. Зато сохраняются композиция, эмоциональный тон, ключевые идеи и мотивы. Особенно нагляден метод Гаспарова в переводах с русского на русский: элегия Жуковского «Вечер» (92 строки) обернулась гаспаровской «Дружбой» (39 строк). Эксперимент должен выявить в «старых» и/или «чужих» стихах то, что существует помимо условностей той или иной литературной традиции. «Садистическое» (слово Гаспарова) обращение с русским материалом жестко указывает интерпретаторам классики: вы работаете с Пушкиным и Лермонтовым точно так же (приспосабливаете их к своим вкусам), но хуже, ибо бессознательно. (Тот же упрек должны расслышать обычные переводчики, избегающие крайностей комментаторского буквализма и конспективного эксперимента.) Смысл текста должен передавать конспект, его язык дешифруется тщательным комментарием, коим Гаспаров занимается в других работах. Где здесь кончается хулиганская (опять слово Гаспарова) игра и начинается суровая методология, закономерно переходящая в идеологию, понять можно не всегда.