27/11/03

Не дождетесь

В среду Академия русской современной словесности (коллегия литературных критиков) провела чтения, посвященные итогам уходящего года. Входящим в Большой зал ЦДЛ вручался изящный буклет с фотографиями и биографиями членов АРСС (выпущен издательством «Время»). Дискуссии, в которой приняли участие критики, писатели, издатели, учитель словесности, литературный агент и книгопродавец, предшествовала презентация книги прошлогоднего лауреата премии Аполлона Григорьева Марины Вишневецкой «Брысь, крокодил» (М., «ЭКСМО»). А под занавес публика узнала: соучредитель премии Росбанк ныне выходит из проекта. Иначе говоря, АРСС остается без «наградных» денег.

Искать причину этого решения — занятие для бездельника. У «григорьевки» (точнее у присуждающей премию АРСС) недоброжелателей всегда хватало, в выражениях они стеснялись — Росбанк можно только поблагодарить за то, что шесть лет он оделял лауреатов хорошими деньгами. Глупо оспаривать значимость «материальной части», но позволительно напомнить: премии придуманы не для упрочения писательского достатка, а для утверждения — при всех оговорках — «гамбургского счета». АРСС намерена искать (уже ищет) новых доброхотов, но в случае, если таковые не обнаружатся, лауреатов все равно назовет. Выявит их по номинациям коллег-академиков жюри, выбранное традиционной жеребьевкой: Павел Басинский (председатель), Наталья Иванова, Александр Генис (США), Валентин Курбатов (Псков), Самуил Лурье (СПб.) Я спросил у одного из лучших сегодняшних русских писателей, как бы он отнесся к «безденежному вознаграждению» — он твердо ответил: так же, как к денежному, почту за честь. Скажут, что тут сработало дружеское чувство — так, но оно как раз дорогого стоит. С деньгами, конечно, лучше, но не худо помнить о том, что давший имя арссовской награде замечательный поэт (и великий критик) всю жизнь балансировал на грани бедности и нищеты.

История эта не стоила бы разговора, если б не была она частью другой — критику (точнее тех критиков, чьи имена сколько-нибудь приметны, в большинстве — членов АРСС) ныне поливают помоями с завидной энергией. Не слишком стройные плаксиво-бранчливые голоса слились в один нагло победительный внешне (надрывно обиженный — по сути) вой, смысл которого равен одной фразе: чтоб вы все сдохли!

Отвечать на вздорные обвинения в развале литературы, нравственности, страны и вселенной так же глупо, как помирать «по собственному желанию» того угрюмого отставной козы барабанщика или развеселого мордоворота в блайзере. Глупо, потому что ответ уже есть. Это работа тех критиков, что сколь угодно далеко расходясь во взглядах и вкусах, хранят профессиональную норму, помнят о своей принадлежности традиции и воспринимают судьбу словесности как свою. Мой цех может предъявить патент на благородство — в этом году увидели свет книги Никиты Елисеева и Сергея Боровикова, а совсем недавно — еще трех членов АРСС: «Скрытый сюжет. Русская литература на переходе через век» Натальи Ивановой (СПб., «БЛИЦ»), «Где сидит фазан… Очерки последних лет» Андрея Зорина и «Перемена участи. Статьи последних лет» Сергея Чупринина (обе — М., «НЛО»).

Три новых книги — три проекции русской литературы (культуры, истории, жизни) рубежа веков. Совсем не трудно угадать авторские разногласия, роднит же трех литераторов нечто, превышающее «дискуссионные мерки». Это — личности. И потому — критики.

Наталья Иванова умеет и любит быть в центре, откуда видно все, — эффектно сопрягая литературу с политикой, журналистикой, масскультом, коллекционируя (в иных случаях — яростно круша) социокультурные феномены и символы, она сознательно вычерчивает общую карту нашей словесности. Поэтому среди ее героев и писатели с бесспорной репутацией (Виктор Астафьев, Юрий Давыдов, Олег Чухонцев), и сочинители «культовые» (Эдуард Лимонов, Татьяна Толстая, Дмитрий Пригов), и те, кто, по мнению Ивановой, достоин места на авансцене (Светлана Кекова, безвременно ушедший Феликс Светов, Семен Файбисович, Роман Сенчин) и… Александра Маринина. Поэтому столь выразительно пишет Иванова как о противоборстве культурных тенденций (в статьях, составивших раздел «Линии»), так и о писательских сшибках (раздел «Споры»). Поэтому она смогла выстроить погодную историю словесности («Хроники», что движутся от «Прошедшего несовершенного: 1986» к «Жизни и смерти симулякра в России: 2000»). Поэтому, закрывая «Скрытый сюжет» (явный! теперь — явный!), сожалеешь, что в книгу не вошли новейшие работы, в частности, одна из лучших статей уходящего года «Клондайк и клоны».

Андрей Зорин вроде бы и не «критик». Пишет все больше о политике-идеологии, на разнотравье словесности смотрит скептически (тут показателен ироничный отчет о председательстве в букеровском жюри), любит не многих. Но уж если любит, то как! Прочитайте заметки Зорина о поэзии Льва Рубинштейна, о Галиче и Пригове, о «Конце Цитаты» Михаила Безродного и «Записях и выписках» Михаила Гаспарова — здесь дышит настоящая страсть. У Зорина блестящее чутье на то, что зовется «современным». Читатели его книги «Кормя двуглавого орла…» помнят, с каким изяществом автор реконструирует истлевшие, а когда-то сверхактуальные смыслы текстов и событий конца XVIII — начала XIX веков. Так же он работает с культурой сегодняшней. Его умолчания об иных литературных фактах сильнее многих здравиц и похоронок. Нет, на взгляд Зорина, в некоем опусе сегодняшней энергии — значит, и смысла в нем нет. Это несправедливо (особенно для такого заскорузлого традиционалиста, как я), но это со-зи-да-тель-но! Потому что ведет Зорина жажда подлинной новизны, без которой культура становится скопищем муляжей. Чем она становится в отсутствие разумной консервативности — вопрос отдельный. Но не к Зорину. Опыт историка, тонко чувствующего логику «чужого», верность духу свободы и спокойное здравомыслие сулят птицелову удачу в охоте и на орла, и на фазана — будем ждать новых трофеев.

В предисловии к «Перемене участи» Сергей Чупринин растолковывает горьковатый подтекст своего заголовка. Он называет свою книгу «не только старомодно литературоцентричной, но и до смешного критикоцентричной», давая понять читателю, что время такой стратегии ушло безвозвратно. Вероятно, это самоощущение обусловило паузу, которую Чупринин, сверхинтенсивно работавший на рубеже 80-90-х (раздел «Первенцы свободы»), а в нынешнем году опубликовавший три фундаментальных и энергичных статьи (раздел «Нулевые годы»), взял в середине минувшего десятилетия. Конечно, он и тогда писал, а в разделе «Расколотое зеркало» есть бриллиантовые осколки (например, «Графоман — это звучит гордо»), но… Но кризис все-таки был, и «неполное» присутствие Чупринина в критике (при том, что он вел журнал «Знамя» и возводил свою титаническую энциклопедию — о ней см. «Время новостей» от 26 марта) на меня действовало угнетающе. Сейчас можно констатировать: прошло. И хотя мне не нравится конструкция «нулевые годы», хотя я не могу согласиться с чупрининским тезисом о «перемене участи» литературы, которая тридцать лет назад «была одним из главных дел в стране», а теперь, дескать, стала чем-то иным, хотя мне кажется, что плакальщиков и без Чупринина с избытком, рискну заявить: все это мелочи. Потому что если под болтовню о «конце всего» (на дискуссии в ЦДЛ прозвучал тезис: критики при капитализме не водятся), вспыхивают статьи Чупринина-2003, если автор складывает захватывающую книгу, если его коллеги и, смею думать, друзья продолжают читать, писать, спорить и радоваться успеху собрата, то формула «перемена участи» обретает иной — счастливый — смысл. Что и проговорено Чуприниным на последней странице: будем жить дальше, делая то, что нам на роду написано. Я сформулировал резче — смотри заголовок.

28/11/03

Торжество поэзии

На Non/fiction раздали множество наград

Пятая ярмарка интеллектуальной литературы закончилась — гардеробщики в ЦДХ могут перевести дыхание. Все как всегда, кабы не одно событие, заставившее по-новому взглянуть на литературный пейзаж. В воскресенье на non/fiction впервые была вручена премия «Московский счет» — поэты нашли своих лауреатов.

«Московский счет» — изобретение Евгения Бунимовича, поэта, школьного учителя и депутата Мосгордумы. Изобретение благородное, умное и нужное. Столичным стихотворцам был предложен список поэтических книг, выпущенных в уходящем году московскими издательствами (прописка автора не учитывалась). Отсекались от конкурса книги, изданные за счет автора. Это не вполне справедливо, ибо среди них встречаются и незаурядные работы, но неизбежно: массовая графомания позиций не сдает. Отсекались журнальные подборки, что досадней — многие из них стоят книг и захватывают большую читательскую аудиторию. Впрочем, без «процедурных» двусмысленностей в премиальных сюжетах обойтись трудно, и совсем не ими запомнится «Московский счет». Поэты-выборщики могли отметить в списке три позиции — в итоге среди первенствующих (удостоенных дипломов) оказались совсем не схожие Инга Кузнецова и Ирина Ермакова, Вера Павлова и Иван Ахметьев, Станислав Львовский и Юрий Кублановский… Специальной премии удостоилась Инна Лиснянская (в список попали две ее книги — «В пригороде Содома» и капитальное избранное — «Одинокий дар»). Победительницей стала Елена Фанайлова со сборником «Трансильвания беспокоит». Жизнь книгам Лиснянской и Фанайловой дало «О. Г  И.». Получив диплом, его главный редактор Елена Свердлова справедливо заметила, что «поэтическая» стратегия издательства оказалась состоятельной благодаря Михаилу Айзенбергу — куратору соответствующей серии, замечательному поэту, человеку, наделенному особым даром чуткости к работам коллег.

Двумя днями раньше Михаил Айзенберг стал лауреатом премии Андрея Белого — за большую (и чудесную) подборку «В метре от нас» («Знамя» № 3). В номинации «гуманитарные исследования» эта легендарная (и не устающая свой андеграундный миф акцентировать) премия досталась академику Владимиру Топорову, чей могучий том «Петербургский текст русской литературы» выпущен издательством «Искусство — СПб.». Надо заметить, что работы Топорова строятся во многом по законам поэзии: их фундаментальность вырастает из артистичной игры ассоциаций, повторы причудливо варьирующихся интеллектуальных конструкций хочется сравнить с рифмами («точными» и «неточными»), а узнаваемость авторского голоса и отсылы к личному «экзистенциальному» опыту придают «топоровскому тексту» приметный лиризм. «За особые заслуги в развитии русской литературы» увенчан Андрей Монастырский — это понятное коронование могло бы случиться и раньше. (Или позже.) Что же до лауреата-прозаика, молодой Маргариты Меклиной, то, аттестуя ее сборник «Сражение под Петербургом» (М., «НЛО», серия Soft Wave), тянет перефразировать пушкинскую эпиграмму: что если это стихи, да и дурные? Пушкин, как известно, ошибся: белый бесцезурный пятистопный ямб (метр «Тленности» Жуковского, над которой измывался младший собрат) оказался нужным русской поэзии — этим размером сам Пушкин написал «Вновь я посетил…» Хорошо бы ошибиться и мне: пока манерные опыты Меклиной (постоянные взаимоперетекания «текста» и «жизни», «умышленный» синтаксис, восторг от «вкусных» деталей) впечатляет не слишком, но ориентация на стих здесь очевидна.

Не обошлось без стихов и в совместных наградах посольства Франции, журнала «Иностранная литература», газет «Книжное обозрение» и «Ex libris НГ». Премию имени Ваксмахера получил поэт Михаил Яснов за переложение Аполлинера («Гниющий чародей. Убиенный поэт» — СПб., Издательство Ивана Лимбаха), премию имени Леруа-Бойе — Елена Гречаная за монографию «Литературное взаимодействие России и Франции в религиозном контексте эпохи» (М., ИМЛИ РАН) — здесь, как и в других работах Гречаной, поэзии уделено много внимания.

Значит ли все это, что поэзия нынче берет верх над прозой? (Напомню, что солженицынскую премию 2003 года разделили Ольга Седакова и Юрий Кублановский.) Думаю, что да. Несмотря на постоянный плач о сужении поэтической аудитории и издательские трудности, которые, однако, преодолеваются теми, для кого стихи остаются воздухом. Премии премиями, но не менее важно, что «НЛО» продолжает серии поэтов-лауреатов и соискателей премии Андрея Белого (только что изданы сборники Марии Степановой, Дмитрия Голынко, Сергея Круглова и Сергея Тимофеева, на выходе «Мелика» Сергея Завьялова) и поэтов диаспоры (книги Шамшада Абдуллаева, Сергея Магида, Андрея Полякова), что «Пушкинский фонд» выпустил «Фифиа» Олега Чухонцева и наиболее полное собрание стихов безвременно ушедшего Бориса Рыжего, что во «Времени» появилась избранное Ларисы Миллер…

Что же до наград, то дерзну на пророчество. Почти уверен, что премия Аполлона Григорьева за 2003 год придет к поэту. К какому — не знаю: перебираю кандидатуры, дабы выполнить номинаторский долг, и тоскую, потому что назвать можно одно имя. А не три, как мне бы хотелось.

02/12/03

Мужайся, сердце, до конца

Двести лет назад родился Федор Тютчев

Общеизвестно, что Тютчев написал очень мало. Менее известно (хотя тоже не тайна), что сочинял он всю жизнь. Мальчиком вопрошал «любезного папеньку»: В сей день счастливый нежность сына/ Какой бы дар принесть могла? Умирая, складывал из непослушных слов корявый монолог о жизни, что «над нами тяготеет/ и мучит нас как кошемар». Таимое и — тут не обойтись без любимой Тютчевым конструкции — «как бы случайное» стихотворство было для него живейшей личной потребностью. Больше, чем кто-либо из русских поэтов, Тютчев имел право сказать — пишу для себя. И не прибавлять пушкинского разъяснения — печатаю для денег, ибо публикациями занимались друзья и поклонники, а доходу они не приносили.

В 1850 году Тютчев обмолвился странным восьмистишьем. Среди громов, среди огней,/ Среди клокочущих страстей,/ В стихийном, пламенном раздоре,/ Она с небес слетает к нам — / Небесная к земным сынам,/ С лазурной ясностью во взоре — / И на бунтующее море/ Льет примирительный елей. Явись эти строки без названия, читатель был бы обречен искать ответ загадки. Кто эта самая она? Вера? Любовь? Истина? Радость? Тютчев избавил нас от труда, дав заголовок — «Поэзия». Закономерно и — после Жуковского и Пушкина — никак не ново. Парадокс в том, что в стихах Тютчева, где громов, огней и прочего стихийного пламенного раздора предостаточно, примирительного елея почти нет. Так и в самой «Поэзии»: созвучие, связующее зачин и финал (огней — страстей — елей), нарочито бедно, потребно усилие, дабы, преодолев клокотание центральных строк, ощутить его рифмой, прорваться к затаенной и приглушенной гармонии. Тютчев знает, чем может и должна быть поэзия, но пишет иначе.