Что до содержания, то в новом журнале тоже "все как у людей". Главным "критическим массовиком" первой книжки выступает профессор из Констанца Игорь Смирнов, толкующий своей пытливой собеседнице про "эротику, политику и цинизм". И про угрозу победы тоталитаризма в России - в связи с "травлей властью" Владимира Сорокина и Эдуарда Лимонова. (Книги которых продаются на каждом углу.) Поминаются разгром "формализма" в 30-х (предвестье "большого террора"), ждановские постановления и суд над Синявским и Даниэлем (наступление брежневского застоя). Ну и отдельно Смирнов исполняет гимн сорокинскому роману "Лед". Другой продукт вольнолюбивого издательства Ad Marginem - прохановский "Господин Гексоген" - анализируется со степенной раздумчивостью. Рецензируются люди культовые - Славой Жижек, Виктор Пивоваров, Мишель Фуко, Андрей Ковалев, Татьяна Чередниченко, Кирилл Медведев, Семен Файбисович, Ноам Хомски, Александр Бреннер... В крайнем случае - легенды средневекового Уэльса и воспоминания Фаддея Булгарина. (Одно достоинство "Критической массы" совершенно бесспорно: теперь будет где рецензировать книги, выпущенные в свет "НЛО".) Очередные записи Лидии Гинзбург из архива вынуты. Антикритика имеется: авторы "крутой" книги о Мандельштаме - которые вообще-то ни за какие коврижки на замечания коллег реагировать не собираются! - снизошли к просьбе своего издателя и соорудили нечто с милым названием "Антидуринг". Рафинированный филолог-классик Елена Рабинович про детективы рассуждает. На последней странице серьезные люди рассказывают, "как они провели лето", то есть какими умственными отрадами одарил их минувший год. В общем, по Гоголю: "...подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам".

Много лет назад, откликаясь на выход некоего элитарно-гуманитарного журнала, я назвал заметку "О сколько их упало в эту бездну..." Не хотел, а накликал: первый номер того издания стал последним. Ныне выбираю вариант оптимистический. Не Цветаева, конечно, но тоже красиво. И действительности соответствует.

20/01/03

Истории села Горюхина

Названы пять "повестей года"

Премия имени Ивана Петровича Белкина вручается ныне во второй раз. Основали ее издательство "ЭКСМО-ПРЕСС" и журнал "Знамя" для поощрения, как легко догадаться по названию, авторов повестей. Рождение щедрого дитяти (5 000 долларов - победителю, по 500 - четырем финалистам) было встречено невиданным подъемом литературно-теоретической мысли. Раньше, дескать, все гнались за Букером и потому сочиняли романы (то есть раздували тексты либо клеили престижный ярлык на "типичное не то") - теперь, надеясь на покойного И. П. Б., возьмутся за ум и примутся строгать повести. Оскорбительность этих расчетов для любого писателя (кто же пишет "за морковку"? и что он в таком разе напишет?) стоит их аналитической мощи. Отличать повесть от романа умел только профессор Поспелов (и тот менял не раз свои дефиниции), а спорить на эту тему любят студенты-филологи второго-третьего курсов (к четвертому - проходит). Иное дело, что в индивидуальной писательской системе могут по-разному актуализироваться жанровые оппозиции. Так Тургенев решительно разводил "романы" и "повести" (хотя по объему "Рудин" не сильно превышает "Первую любовь"), но фактически не дифференцировал "повесть" и "рассказ" (делая исключение для "Записок охотника"). Так Солженицын полагает, что "Один день Ивана Денисовича" - это рассказ (меньше и "легче" - новелла, видимо, "Случай на станции Кочетовка"), "В круге первом" - повесть, а роман (хоть и не нравится писателю термин) - это нечто еще более габаритное (похоже, имелось в виду "Красное Колесо"). Наконец, писатель может быть вовсе равнодушен к жанровым ярлыкам: Горький именовал повестью не только "Мать", но, кажется, и многотомную "Жизнь Клима Самгина". Букеровские власти разобрались с каверзой, вспомнив, что на родине премии наши "роман" и "повесть" покрываются одним словом - по сути, здесь "романом" признают все, что нельзя назвать "рассказом". Появление же специальной премии за повесть усложнило задачу. (Если уж лезть в теоретические дебри, то должно помнить, покойный Белкин сочинял ярко выраженные новеллы, а его издатель назвал "повестью" своего "Медного всадника".) Жюри, возглавляемому Леонидом Зориным (кстати, его "Юпитер" вполне мог бы претендовать на премию, не согласись автор на судейство), пришлось-таки поломать голову.

Из 28 состязающихся сочинений по крайней мере два безусловно романы - "<НРЗБ>" Сергея Гандлевского (законно попавший в букеровский шорт-лист и, к сожалению многих, не получивший премии) и "Нубук" Романа Сенчина (в "Новом мире" поименованный повестью - видать, внял автор наставлениям мудрых конструкторов литпроцесса; где еще, однако, вы видели повести, растянутые на две журнальных книжки?) Невозможно понять, чем "Кастрировать Кастрюльца" Асара Эппеля ("повесть") отличается от его же "рассказа" "В паровозные годы", только что удостоенного премии Казакова? (Напечатаны они в одном номере "Знамени" под общей плашкой "Три повествования", тип рассказывания един, а 13 "паровозных" страниц не шибко отстали от 22 "кастрюльцевских".) Другая заморочка с "Покрывалом для Аввадона" Марии Галиной - безусловно повесть, безусловно изящная, "даже я ее похвалил" (как сказано в блестящей пародии на другого Зоила). Вот именно: похвалил - в 2000-м году, когда она была опубликована в последнем номере ныне замерзшей "Волги" (на премию выдвинуто книжное издание - М., "Текст"). Заковыка третья - ширпотреб детективного либо квазиисторического (сплетнического) вкуса, но здесь разобраться, думаю, не трудно.

Что у нас в "сухом осадке"? Несколько "темных лошадок". (Не все я читал, но устал надеяться на чудеса, до поры якобы тайные для всех, кроме услужливых номинаторов.) Два традиционных (похожих на себя, а не друг на друга) Попова - посмурневший питерский Валерий с "Очаровательным захолустьем" и неколебимый московско-красноярский Евгений с "Жизнеописанием Гдова и Хабарова". Эпигон "семидесятнической" интеллигентско-диссидентской прозы Владимир Кантор, название чьей повести - "Записки из полумертвого дома" - кажется характеристикой всего его творчества. Несколько версий доминирующей в нашей молодой (относительно) словесности истории бедствий молодого (относительно же) интеллигентного горожанина в "рыночных условиях" - "Помощник китайца" Ильи Кочергина, "Самому себе" Афанасия Мамедова и Исаака Милькина, "Шанкр" Дарьи Симоновой, вышеупомянутый "Нубук" Сенчина, "Пах антилопы" Александра Щербакова (дебют в неизменно "дебютном" N 12 "Октября"). Почти уверен, что кто-нибудь из авторов этой коллективной "Истории села Горюхина" (тоже Белкина сочинение) в шорт-лист попадет. Я бы голосовал за Симонову - "Шанкр" (опубликован в книге "Половецкие пляски" - М., "Вагриус") радует неподдельным юмором, выстроенным сюжетом, обаятельной героиней и спокойным благородством при взгляде на "безумный мир". (Впрочем, у Мамедова с Милькиным тоже есть достоинства. А у Щербакова - возможность их обрести.)

Дальше три лидера. "А. К. С. (Опыт любви)" Марины Вишневецкой, "Берлинская флейта" Анатолия Гаврилова, "Жажда" Андрея Геласимова, чья повесть "Фокс Малдер похож на свинью" законно присутствовала в прошлогоднем белкинском шорт-листе. Об этих работах я уже писал - повторяться не буду. Тем более, что все три выдвинуты и на премию имени Аполлона Григорьева, в нынешнее жюри которой меня привел неумолимый жребий. Замечу только, что приветливо встреченного молодого Геласимова уже начали гнобить в лучших традициях: в "Новом мире" (N 1) вослед сочувственной рецензии Марии Ремизовой помещен откровенно "заказной" (что не скрывается) памфлет видного мастера "размазывать по стенке" Дмитрия Быкова. Это не только напоминание о милейшей практике "Литературной газеты" 70-80-х (обожали там печатать "Две точки зрения") - это слава.

Прогнозы - дело гиблое. В прошлом году я на премии Белкина промахнулся основательно. (Уверен, однако, что на деле промахнулось жюри, проигнорировавшее очаровательную повесть Феликса Светова "Чижик-пыжик"). О нынешних гаданиях судите сами. Шорт-лист перед вами - текст писался до его оглашения.

Марина Вишневецкая. А. К. С. (Опыт любви)

Андрей Геласимов. Жажда

Юрий Горюхин. Встречное движение

Илья Кочергин. Помощник китайца

Асар Эппель. Кастрировать Кастрюльца

21/01/03

Фавориты и есть фавориты

Названы три лучших литературных произведения 2002 года

Промежуточный итог состязания за премию имени Аполлона Григорьева точнее всего описывается известной репликой Павла Афанасьевича Фамусова: Где домовые? Ба! Знакомые все лица! Действительно, «домовых», то есть случайных авторов, среди новых «аполлонгригорьевских» лауреатов нет. Повесть Марины Вишневецкой «А. К. С. (опыт любви)» («Знамя», № 11; в канун нового года появилось полное книжное издание «Опытов» — М., «Эксмо») прежде попала в шорт-лист премии имени Ивана Петровича Белкина (а ее рассказ «И. А. Л. (опыт принадлежания)» был в «коротком списке» премии имени Юрия Казакова), на «белкинские» лавры претендует и повесть Андрея Геласимова «Жажда» («Октябрь», № 5; в прошлом году Геласимов тоже дошел до шорт-листа этой премии с повестью «Фокс Малдер похож на свинью»), а роман Сергея Гандлевского «<НРЗБ>» («Знамя», № 1; книжное издание — М., «Иностранка») значился среди шести основных соискателей премии «Букер — Открытая Россия» и многими наблюдателями расценивался как фаворит. Разумеется, кто-то посетует на отсутствие сюрпризов, но резоннее помнить, что учрежденная Академией российской современной словесности и Росбанком премия Аполлона Григорьева по задачам своим далека от популярных забав в стиле «Алло! Мы ищем таланты». Номинаторами выступают исключительно члены АРСС (то есть профессиональные литературные критики), из их же числа жребием формируется жюри, доминирует «экспертная» установка. При таком раскладе, странно не то, что в «аполлонгригорьевские» лауреаты попадают ключевые соискатели «жанровых» премий, а то, что случается это не всегда. Кстати, два прошлогодних лауреата «григорьевки» — Ольга Славникова и Андрей Дмитриев — были и «белкинскими» финалистами, однако «дубля» никто пока не стяжал, хотя во всех премиальных статутах повторяется сакраментальная сентенция: «Награждение другими премиями не препятствует…» Сводится ли этот тезис к чистой риторике, пока понять невозможно. Финалы «белкинского» и «аполлонгригорьевского» циклов — соответственно 12 февраля и 6 мартаns& — могут проблему прояснить.

А могут и не прояснить. Ибо шансы на «большую премию» Аполлона Григорьева у трех нынешних лауреатов равные. В чем я убедился, услышав буквально в течение нескольких минут две версии будущего решения жюри, изреченные с одинаковой убежденностью и типовым зачином: Совершенно ясно, что премию получит Х (Y). Хорошо тем, кому уже все ясно. Утешение одно: я узнаю правильную версию ответа несколько раньше моих собеседников — не на церемонии награждения, а на втором заседании жюри, в которое наряду с Марией Ремизовой, Николаем Александровым, Львом Аннинским и Владимиром Новиковым входит и ваш литературный обозреватель. В силу этой причины я ныне избавлен от необходимости гадать на кофейной гуще и выдвигать гипотезы о том, что же на самом деле происходило в совещательной комнате. Работа там происходила — максимально формализованная. С самого начала было решено: мы не боремся за «своих» писателей, а ищем точки соприкосновения. Таковые нашлись. Не без труда, но без конфликтов.

Разумеется, у весьма многих читателей (не только профессиональных критиков!) есть свои предпочтения, свои «тройки», свой «главный лауреат». Члены жюри тут исключением не являются. Вывод отсюда один: идеальных (всех устраивающих) «пятерок», «троек», победителей в литературе не бывает. Бывают решения осмысленные, минимализирующие коэффициент случайности, свободные от «внелитературных» факторов, в достаточной мере соотнесенные с читательскими и литераторскими приоритетами. Грубо говоря, решения, за которые не стыдно. Таким мне видится наш выбор. А то, что сделан он был критиками очень разными, по многим поводам прямо или прикровенно полемизировавшими между собой и никак не составляющими «теплой компании», кажется мне дополнительным аргументом за нынешнюю тройку лауреатов. (Напомню, что члены «аполлонгригорьевского» жюри не имеют права кого-либо номинировать.) Как и эффект «фамусовского узнавания», о котором шла речь выше — ведь в букеровской, «белкинской», «казаковской» судейских коллегиях работали совсем другие люди.

Сказанное не означает, что всякое другое решение было бы для нашего жюри неприемлемым или что свершившийся выбор в равной мере всех пятерых судей устраивает. (Не говорю уж о коллегах-журналистах, которые, как водится, не только поставят нас на место, но и изобретательно истолкуют все подковерные причины принятого решения.) В длинном списке соискателей было куда больше трех сочинений, с моей точки зрения, очень ярких и просто мне душевно близких. (Сознательно не называю имен — те, кто интересуется современной литературой, знают о моих предпочтениях, многажды проговоренных публично. Как и о моей симпатии ко всем трем премированным ныне сочинениям. Как и о вкусах моих коллег по жюри — люди-то все пишущие.) Обидно мне за тех из них, кто не попал в «тройку»? Очень обидно. (А другим судьям — за других.) Как обидно за тех поэтов и прозаиков, что оказались вне «длинного списка» по самым разным причинам — от временных (несколько прекрасных книг появилось в конце декабря, когда выдвижение уже закончилось) до «случайностных» (критик N оставил без внимания сочинение писателя M, полагая, что его-то уж точно кто-нибудь выдвинет). Увы, член АРСС может внести в список лишь одну кандидатуру, а жюри — премировать лишь трех писателей. (А не шесть, как, уж признаюсь, мне бы в этом году хотелось.) Правила есть правила.