Но обещание сдержала. А что первые читатели, которые должны были взрослеть в ритме героев, сильно их обогнали, совсем не страшно. Во-первых, миру уже втемяшили: "Гарри Поттера" должно читать всем - вплоть до девяностолетних, а во-вторых, новое поколение подтягивается. Без потребителей поттериана не останется. Придет 21 июня - заполнятся агентские сводки вестями о запредельных тиражах и многомильных очередях.

Мы же остаемся при понятных вопросах. За сколько дней (месяцев) до "дня Г. П." роман про орден Феникса появится в Интернете? Как шустро сляпает бригада "Росмэна" русскую версию? (Вообще с изощренных и нацеленных на сверхприбыли правообладателей станется держать почти полугодовой интервал - книга-то вроде как готова - именно для того, чтобы пятый том разом прочли на всех языках, включая кошачий, мышачий и, видимо, совячий. Ну а уж наши-то не подведут - чай, не Лозинские-Любимовы, мигом спроворят.) Кто и с кем будет в этой связи судиться? О том, сколько лет при

17/01/03

Наш собеседник

Год назад умер Юрий Давыдов

На каких-то раннеперестроечных литераторских посиделках один не глупый писатель заметил: "Беда нашего сообщества в том, что нет авторитетов. Ну скажу я N, что он нечто пишет (или делает) не так, как должно, и он меня пошлет... Скажет мне что-то подобное N - и я его пошлю...". Точнее писательские нравы не охарактеризуешь. И слабо утешает, что так, дескать, было и при Пастернаке, Толстом, Пушкине. Так-то так, да не совсем. Сочинитель сталинских времен мог быть мерзавцем и графоманом, изготавливать доносы и неотличимые от них статейки, одобрять погромно-партийные инициативы и даже забегать вперед, но чувство иерархии даже у этих было. В глубине души они знали, что Ахматова им не ровня. Разумеется, далеко не всякий решался это чувство как-то обнародовать (см. выше, то есть вспоминай всю зловонную историю советской литературы), но характерно, что верноподданный из верноподданных, лауреат и орденоносец песенник Василий Лебедев-Кумач мог - в самые черные годы - публично ответить на вопрос о Пастернаке: "Я считаю его великим поэтом; он, видимо, меня вообще поэтом не считает". Как только повеяло оттепелью, литераторская среда (включая, что особенно важно, "молодых") начала демонстрировать не показное почтение к "старшим" - Паустовскому, Маршаку, Чуковскому, Эренбургу, Светлову... (Что, впрочем, не уберегло эту самую среду от подлости в истории с Пастернаком.) Был здесь привкус советчины, но было и стремление восстановить традицию и норму, поиск их подлинных носителей. Кто-то ошибался, кто-то ловчил, стремясь въехать в литературу на запятках кареты мэтра (и въезжали), но многим - и лучшим! - литераторам эта оглядка на "стариков" помогла состояться - и творчески, и человечески.

Дальнейшее известно. Стимулированный властью массовый поход "середняка" в словесность, кроме прочего, медленно, но верно размывал любые критерии. А вместе с ними и понятие о авторитете. Ненависть к назначенным в "великие" советским борзописцам и в принципе естественное, но принявшее у нас болезненную форму общественное разномыслие (пресловутый "плюрализм") дело довершили. В сегодняшней литературной среде нет не только общих авторитетов (куда уж там!), но и авторитетов просто. (Не даром слово это чаще всего употребляется нынче в одном ряду с "мочиловкой" и "разборкой".) Культ Солженицына существует исключительно в воспаленных мозгах его неутомимых ниспровергателей. Литераторы моего поколения (те, кто на пятом десятке) входили на Парнас "сами по себе". Более молодые - тем паче. Да и "старики" нынешние не рвутся кого-либо привечать и напутствовать.

Это - тенденция. Но, слава Богу, тенденция никогда не бывает тотальной. Жизнь и искусство существуют благодаря исключениям. Таким исключением был ушедший от нас год назад Юрий Владимирович Давыдов. Конечно, не он один - не вовсе же одичала литературная братия, не у всех еще память отшибло и способность быть благодарным выветрилась. Но все же, думая о том, в какой "республике словесности" хотелось бы жить, я думаю о Давыдове. Не только сегодня. Не только в черные прошлогодние дни. Я так думал и при жизни Юрия Владимировича. И не я один.

Дело тут не только в текстах, хотя "Глухая пора листопада", "Две связки писем", "Зоровавель", "Бестселлер" остаются моими любимыми книгами, перечитывая которые всегда открываешь что-то сущностно новое. Книги Давыдова не то чтобы недооценены (к счастью, писатель услышал в последние годы много доброго), не то чтобы не поняты (серьезные прочтения тоже были) - в них сохраняется энергия неожиданности и тайны. Неотделимая от личности автора, чем дальше, тем нагляднее проступавшей в прозе Давыдова. Читатель "Бестселлера", удивительных рассказов 90-х годов ("Мальчики", "Дорога на Голодай", "Жемчужины Фильда"), оставшегося незавершенным романа "Такой вам предел положен" видит и слышит не только персонажей, но и писателя, процесс рассказывания здесь не менее важен, чем рассказываемая история. Давыдов хотел и умел разговаривать с читателем - дразнить его, озадачивать, утешать, обнадеживать. Если угодно, он звал нас в гости. Потому как любил - в быту и на бумажном листе - людей посмотреть и себя показать.

По-моему, эта шутливо победительная пословица хорошо подходит Давыдову. Без жадного интереса к чужому сознанию, чужому голосу затруднительно быть писателем-историком. Давыдов знал, что люди - разные. Во всех смыслах: и потому что один жандарм (нигилист, сочинитель, матрос, сбитенщик, государь) не похож на другого, и потому что этот самый письмоноша (доктор, бомбометатель, чекист, извозчик, действительный статский советник) не равен самому себе. При этом все люди остаются людьми, а наша изменчивость парадоксально укрепляет нашу же неизменность. Так у людей - когда изменчивость либо устойчивость подчиняет человека полностью, он превращается в нелюдь, в хамелеона-провокатора или ирода при инструкции. Такие персонажи в грандиозном давыдовском мире-театре тоже есть, и, конечно, они писателю интересны. Но все-таки люди его занимали больше, чем потенциальные обитатели террариума. И за письменным столом, и тем более - за обеденным. Он умел восхищаться не только героями, мучениками, обывателями давно минувших дней, но и своими современниками - любимой женщиной, друзьями, коллегами, которые тоже скрыто (а иногда явно) ведут свою жизнь-игру на страницах давыдовских повествований. Как же без них? И как же без самого себя? Ведь если люди мне интересны, то и я должен занимать их воображение. Все покоряюще просто. Как жизнь, история, любовь.

Напоследок кое-что о "литературном быте". Кажется, нет для сегодняшнего писателя ничего презренней литературной премии. То есть получать-то их любят. (По слухам кое-кто и усилия для того за кулисами прикладывает.) Но и бранить тоже. И дают не тем, и словесность они губят (как будто не будь Букера, колосились бы у нас романы, аки шишкинская рожь), и важна в них только "денежная составляющая". Так вот, получив в 1998 году премию имени Аполлона Григорьева, Юрий Владимирович не скрывал ни удивления ("А я не думал, что мне дадут..."), ни чистой радости. А когда двумя годами позже лауреатом стала Вера Павлова (поэт совсем иного поколения и совсем иного "направления"), Давыдов поздравил ее так: "Как же это здорово. Ты пишешь, пишешь что-то своим перышком... А потом оказывается, что это кому-то нужно!"

Вот и все. И грустно.

17/01/03

"Бессловесность" - симптом бесправия

Литературно-художественные журналы снова на грани гибели

Столичные законодатели согласились помочь толстым литературным журналам и собираются просить Юрия Лужкова о налоговых льготах по аренде для нескольких некоммерческих изданий. На ближайшем заседании московского правительства зампред комиссии по культуре Мосгордумы Евгений Бунимович передаст мэру ходатайство и список журналов, оказавшихся в особо тяжелом положении: "Знамя", "Октябрь", "Дружба народов", "Вопросы литературы", "Иностранная литература", "Наш современник". "Литературные журналы переживают сегодня не лучшие дни, - пояснил депутат корреспонденту газеты "Время новостей". - Аренда и до повышения составляла до 80 % того, что они могут заработать".

Резкое повышение арендных ставок стало для руководителей "толстых" журналов неприятной неожиданностью. Многие узнали об этом, лишь получив в декабре и январе новые счета, в которых была указана сумма, в несколько раз превышающая ноябрьскую. Хотя на самом деле соответствующее постановление правительства Москвы (N 791-ПП) было принято еще в сентябре 2002 года. Согласно этому документу, арендная плата за объекты нежилого фонда, находящиеся в собственности города, была увеличена в среднем почти в 10 раз. Однако почему-то не все арендаторы своевременно были проинформированы о предстоящем подорожании.

Те же, кто обратил внимание на рост аппетитов московского бюджета, уже давно начали бороться за льготы. В частности, в ноябре столичным парламентариям пришлось защищать от этого постановления негосударственные школы, многие из которых не смогли бы оплачивать новые счета. Примечательно, что Юрий Лужков согласился с предложением Мосгордумы и предоставил льготы учреждениям образования. Правда, сделал от это не только по доброй воле, но и по требованию федерального, да и столичного законов об образовании, которые предусматриваю льготы по аренде для школ. И к тому же к ходатайству депутатов присоединилась и Русская православная церковь, в подчинении которой немало частных школ в городе.

С "толстыми" журналами все обстоит сложнее. "Во-первых, журналы обратились к нам за помощью очень поздно, - посетовал Евгений Бунимович, - в конце декабря и в январе, когда надо уже было платить. А, во-вторых, я, к сожалению, не нашел закона, согласно которому им можно было бы предоставить льготы. Но совершенно очевидно, что толстые журналы - такое же национальное достояние России как Большой театр, Третьяковская галерея. Это культурная особенность России с пушкинских времен. Нигде в мире литературные журналы не имели такого значения для культуры, как у нас. Будет совершенно невероятно, если мы прервем сейчас эту более чем 200-летнюю традицию". В воззвании депутата к мэру говорится, что журналы не переставали выходить даже во время Великой Отечественной войны. И что сейчас вопрос стоит не о законодательстве, а о политике Москвы в области культуры.

И не только Москвы. В 2000-м году втихую был задушен лучший из провинциальных журналов - саратовская "Волга". В частности, из-за все тех же коммунальных платежей; впрочем, там была очевидна и неприязнь областной власти к независимому изданию. Попытки литературной общественности достучаться до власти (уже не саратовской, а центральной) внешне возымели успех - вице-премьер Валентина Матвиенко публично обещала "Волгу" выручить. И дала сигнал губернатору Дмитрию Аяцкову. Для начала были обещаны "златые горы", затем выяснилось, что если "Волгу" и возрождать, то с совсем другой редакцией (то есть, делать органом угодных губернатору писателей), дальше - тишина: никакого "толстого" журнала в Саратове нет. Примерно в ту же пору проблема с арендой чуть не погубила питерские "Звезду" и "Неву", квартирующие в центре города. Именно "прописка в центре" ставит сейчас под удар журналы столицы - если получить с них, "что причитается", то примерно к апрелю этих изданий не будет вовсе. Им намекают: хотите жить - селитесь в Люберцах, там плата пониже, центр - для богатых.

"Журнальный сюжет" - грозный симптом. И даже не потому, что в сходном положении оказались и другие "учреждения культуры", не стоящие под эгидой городских властей. (Славно, что частные школы "отбились", но почему они вообще должны отбиваться? Других забот там нет?) Определенная идеология стала "материальной силой". Удары которой ощутимы (а будут еще ощутимее) не только для читателей журналов, но и для тех, кто вообще ничего не читает. Но с удивлением обнаруживает кабак на месте детской площадки. Или получает предложение переехать из поставленного на капитальный ремонт дома на Малой Бронной в Мытищи. Или вынимает из почтового ящика повестку о том, что с дня Х он будет платить за жилье в Y раз больше.

А то, что "интеллектуальная" болтовня о "бесперспективности" традиционных журналов, с мазохистским экстазом этими самыми журналами десять лет тиражируемая, укрепляет опасные для всех нас тенденции, - разговор отдельный.

Кирилл Василенко, Андрей Немзер

20/01/03

Ходит песенка по кругу

Этим летом тихо-мирно прекратилось существование журнала "Новая русская книга", издававшегося питерским Гуманитарным агентством "Академический проект". Печально, конечно, но, как выяснилось, не слишком. Свято место пусто не бывает - тут же загуляли слухи о том, что перебравшийся в Москву главный редактор "НРК" Глеб Морев покорит мир журналом "Критическая масса". Сначала говорили, что "Критическая масса" будет выпускаться империей "Нового литературного обозрения" - наряду с собственно "НЛО" и "Неприкосновенным запасом". Публика гадала, как "три медведя" в одной берлоге уживутся. В "НЛО" ныне весьма привечают "актуальную словесность", а "НЗ" вовсю окучивает ниву интеллектуальных мод. В результате новый журнал издается вовсе не "НЛО", а фондом "Прагматика культуры", курьезное название которого не помешало выпустить в конце минувшего года несколько "продвинутых" философических книг (как переводных, так и склоняющих западную левую гуманитарную мысль "на русский лад"). Впрочем, обложка и макет "Критической массы" (Typo Grafic Design) разительно напоминают "НЗ". А также весьма амбициозный, прихлопнутый дефолтом на третьем нумере журнал "На посту", главным редактором коего был Валерий Анашвили. Теперь выступающий издателем "КМ".