В стихах Амелина идет бой не «плавности» и «грубости», не элегии и оды, не древности и будущего, не славянщизны и щегольских наречий — смешно толковать о таких ристалищах, когда мы имеем дело с мастером, способным любую аглицкую блоху по-тульски подковать (или, памятуя о происхождении сочинителя, выучить всякого заморского механического соловья курским коленцам). Здесь невозможность поэзии (все слова сказаны — если не Овидием, то Хвостовым, если не Языковым, то Хармсом) ратоборствует с ее неизбежностью, греховность всякого человека (в поэте являющаяся лишь с большей наглядностью) и его избранность, отчаяние (смерть причину найдет) и по-детски нежная любовь к бытию. Потому в ювелирно «сделанных» стихах слышен гитарный надрыв, а за чуть приправленными иронией хвалами золотой середине (во всем осторожность и меру/ всегда соблюдать мне дано) слышится безмерность истинного поэта. Знающего, кроме прочего, что и «золотую середину» изобрели отнюдь не филистеры (быть может, очень даже симпатичные).

Несколько раз заглядывает Амелин в жерло вечности, что демократично — как лучшие наши эксперты — уравнивает в небытии всю сущую (поющую) тварь. Страшно? Еще бы! Кому же не страшно. Но это совсем не основание для отказа от «веселой науки», что связуется поэтом не с угрюмо-экстатичным философом, но с чудо-мастером и свободолюбцем Брюсом, баснословие о котором отлилось в фантастико-историко-лирическую поэму Амелина. Встал — незаметно вышел — в аероветролете,/ склянку с рассолом горним перед собой положив,/ вместе с прекрасной Флорой прочь упорхал. — Не ждете, — / Ждите — и Брюс вернется, — он и поныне жив! // Мой любезный читатель! Заново поскорее/ непринужденным взглядом повесть эту окинь;/ ведай Творца и помни: дактили и хореи/ не напрасно взаимо-заменялись. — Аминь.

И что тут в самом деле комментировать? Остается только каяться. Простите, милостивый государь, Максим Альбертович, что все-таки полез с суконным рылом в калашный ряд. Сами ведь знаете: если «нельзя», но очень хочется, то «можно».

17/10/03

Рассказчики, редакторы, поэты

Будущее букеровское жюри отдыхает. На большую прозу у нас опять недород. Открывший «Октябрь» (№ 9) роман Андрея Геласимова «Рахиль» кажется мне неудачей. Досадной — ибо все прежние работы прозаика, весело, легко и победительно ворвавшегося в литературу два года назад, вызывали очень теплые чувства. И в конечном счете полезной. Во-первых, потому что сравнительно молодому прозаику, приветливо встреченному молодежной аудиторией и заласканному критикой (за два года опыты Геласимова попали в шорт-листы трех премий) стоит помнить: не все коту масленица… А во-вторых, потому что «Рахиль» безусловно свидетельствует: писатель не хочет стоять на месте. Геласимов уверенно работал с молодыми (современными) героями — и соответствующими тематикой, атмосферой, эмоциями, языком. В отличие от многих собратьев по цеху он не захотел стать собственным попугаем — нырнул (в «Рахили» вспоминаемые 60-е не менее важны, чем начало 90-х), сделал главным героем стареющего филолога-англиста, не побоялся идеологизировать роман «еврейской темой». Минувшее получилось блеклым, герой — придуманным, «еврейство» — карикатурным (при очевидном и несколько надрывном филосемитстве). Неведомо откуда поперли штампы — типовая литературная психушка, типовой литературный гебешник (уводит у героя юную подружку, а потом, глумясь над профессором, проникается к нему странным сочувствием), типовые литературные «психологизмы»… (Все кажется уже читаным, хотя я совсем не уверен, что Геласимов знаком с «прообразами» своего текста. Так, ветром надуло.) Рецидивы «старой манеры» (злоключения безбашенной и беременной невестки профессора, ворующей продукты в магазине; быстрые диалоги; знакомый по «Году обмана» мотив мужской проституции) не оживляют повествование, а сигнализируют о растерянности писателя. Которая, на мой взгляд, лучше самодовольства. В прикрепленной к роману беседе с редактором «Октября» Ириной Барметовой Геласимов рассказывает о своем новом замысле — опять, что характерно, «другом», не схожем ни с «молодыми повестями», ни с «Рахилью». Счастлив писатель, любящий рисковать и начинать с начала, — рано или поздно он осчастливит и читателя. Что до романа «Рахиль», то читать его стоит тем, кому интересна личность Геласимова, — остальные могут подождать будущих книг. Иаков за Рахиль семь лет служил. А потом — еще семь.

Не смотря и смотря на спорность «Рахили», «Октябрь» читаться будет: превосходны жутковатые «Рассказы со счастливым концом» Александра Хургина («счастливый конец» здесь, как правило, смерть), привораживают стихи набирающей силу Инги Кузнецовой, захватывающе интересны «Заметки, не нуждающиеся в сюжете» Сергея Залыгина (публикация Марии Мушинской). Большая часть заметок Залыгина повествует о том, как старый писатель редактировал «Новый мир» в годы перестройки (цензура, борьба за публикацию Солженицына, отношения с ЦК, колоритнейший Горбачев, нравы Союза писателей и самих писателей), но его сухая и крепкая проза привлекает не только фактурой. Большой, трудно и неотступно думающий человек виден в каждом фрагменте. Заканчивается первая порция заметок рассуждением о необходимости сохранить «культуру как таковую»: «Какие для этого есть возможности? Ничтожные. Самые ничтожные оставляет нам и наша действительность, и мы сами себе, поскольку умеем много болтать и суетиться и мало работать. В работе мы то и дело больше друг другу мешаем, чем помогаем. Но если говорить о собственном ничтожестве и бессилии, тогда и продолжать разговор незачем и не о чем. А я намерен продолжать». Так Залыгин до самой своей смерти разговор и продолжал.

В «Дружбе народов» (№ 9) всего ярче два рассказа Афанасия Мамедова. Первый — «Письмо от Ларисы В.» — внешне традиционный (мытарства беспаспортной русской мигрантки в Греции); второй — «Беднаябеднаябедная Ли» — внешне экстравагантный (театр, ресторанный бизнес, криминалитет, плывущее сознание повествователя). Оба точно выкроены и крепко сшиты, оба — настоящая проза. (Впрочем, Мамедов хорошо писал и десять лет назад.) Завершается отчет Марины Москвиной и Леонида Тишкова (иллюстрации) об их веселом путешествии в Индию («Небесные тихоходы»). Забавную и не бессмысленную дискуссию о современной поэзии продолжают Александр Уланов, Александр Кобринский и Андрей Урицкий.

Владимир Маканин в «Новом мире» (№ 10) вновь исполняет свою сенильно-сексуально-лунную сонату (предыдущие фрагменты печатались в августовской и сентябрьской книжках). На сей раз маканинский старикан снискал триумф — очередная гладкая дачевладелица не прогнала дедульку, а оставила его на ночь в своей постели. К счастью, на втором этаже. Потому что в самый ответственный момент на дачу прибывает муж — властелин из «демократов». Прибывает, но по лестнице не подымается: сперва — в силу неясных причин, позднее — потому как надрался. И приступил к покаянию — мол, даже нового гимна мы стране дать не смогли, только разрушать умеем. Итак луна светит, женушка со старым козлом… нет, не трахаются и не дрючатся, а… ну, это самое… крепко взямший начальник перемежает стоны о невозможности написать гимн (рассказ так и называется — «Могли ли демократы написать гимн…») шмыганием по телеканалам в поисках эротического фильма. Ибо думает, что на втором этаже стенает и охает не его благоверная, а какая-нибудь кино-порно-негритянка. Ну а дедулька рефлексирует, не отвлекаясь от хозяйки. Вероятно, в этом анекдоте таится глубокая притча. О России, истории, самообмане и мужском-женском. Вероятно, пошлость и матерки должны передать обездушенность (она же — высшая духовность) сегодняшнего бытия. Вероятно, опять «все сложнее». В ноябрьском номере Маканин выдаст еще один опус из книги «Высокая-высокая луна». Которая непременно будет многократно истолкована — в социокультурном, психоаналитическом, политологическом и всех прочих регистрах.

В остальном — такой    же привычный «Новый мир»: окончание романа Александра Мелихова «Чума», правильные рассказы Антона Уткина, Солженицын разбирается с «Вором» Леонида Леонова, Сергей Бочаров («Петербургский пейзаж: камень, вода, человек»), Лиля Панн («Аритмия пространства») и Лидия Григорьева («Прекрасная чужбина») размышляют про разные «города и годы», Алла Латынина, прочитав книгу критика Владимира Бондаренко «Красный лик патриотизма» (эк, угораздило — хотя с кем не бывает?) нарекает ее автора «Старшей дочерью короля Лира»…

Оживляют «новомирский» пейзаж стихи. Хороши четыре подборки. «Без тебя» Инны Лиснянской, продолжающая ее цикл, напечатанный в сентябрьском «Знамени». «Мимо жимолости и сирени» Александра Кушнера, с трогательно отчаянным перепевом Пастернаковой «Ночи» (Поэзия всем торсом/ Повернута к мирам/ С дремучим звездным ворсом/ И стужей пополам,/ Она не понимает/ И склонна презирать/ Того, кто поднимает/ На подиум кровать. // Не понимает или/ Спасает свой мундир?/ Те правы, кто обжили/ Ужасный этот мир/ С тоской его, уродством,/ Подвохами в судьбе/ И бедствовать с удобством/ Позволили себе) и смешным, царапающим душу «Подражанием английскому». «Мастер пения» Дмитрия Полищука. «Пчелиные числа» Виктора Куллэ. Его отрывком (остальное автор сам утаил) из «Оды на 300-летие Питера» и закончим не слишком веселый обзор: …я помнится, любил вернуться в этот Град,/ где статуй лик суров — по слову Якобсона./ Где океан чернил извел тому назад,/ не отличая кровь от клюквенного сока. // Здесь очертанья лиц текучи, как вода./ Здесь принципы тверды, но правила туманны./ Здесь невозможно жить без смеха и стыда — / как в ледяном дворце императрицы Анны. // Я ворочусь сюда, корнями прорасту/ сквозь треснувший гранит в болотистое тело./ И он меня простит за наглую тщету/ вписать свой слабый текст поверх чужого текста.

21/10/03

Долгий путь правды

Георгий Владимов скончался на 73-м году. После тяжелой болезни. В Германии. Думая о Георгии Николаевиче Владимове, не знаешь, чему больше удивляться — мощи писательского таланта или силе духа и человеческому мужеству. В общественной жизни и за письменным столом он руководствовался одними и теми же принципами: делал все, что можно, и сверх того. Медленно, не давая себе потачки, выверяя каждую деталь, пригоняя слово к слову, он строил свою прозу, словно из гранита вырубая книги, без которых невозможно представить себе русскую словесность минувшего (и не только минувшего) века. Так написаны «Три минуты молчания», «Верный Руслан», «Генерал и его армия». Он не был матросом, не прошел сквозь лагерь, не воевал, но его «морская», «лагерная» и «военная» истории были достоверны и завораживающе убедительны, как сама История. Владимов знал, что у любого, сколь угодно многомерного события, есть одна настоящая — правдивая — версия. Он искал эту правду, и потому сквозь конкретность и «плотскость» его повествований всегда проступал высший смысл. Чем осязаемее были разгул шторма, тяжесть руля, режущий холод ветра, теснота кубрика «В трех минутах молчания», тем яснее становилось, что речь здесь идет еще и о жизни как таковой — о судьбе, свободе, ответственности, выборе. Выборе, без которого теряет смысл жизнь человека и его дело.

Писатель до мозга костей, сопоставимый по своей неутолимой страсти к точному слову, неповторимому характеру, совершенному сюжету с Флобером или Гончаровым, Владимов, однако, не мог обрести покой в одной лишь литературе. То же стремление к истине, что ощущается не только в «содержании» его книг, но и в их поэтическом строе, отрывала мастера от любимого дела. Он открыто выступал против советской цензуры, ибо правда не может и не должна прятаться, а писателю негоже подлаживаться к чьим-либо указаниям, он поддерживал Солженицына, он сознательно не шел на компромиссы. И брал на себя ответственность — в 1977 году Владимов возглавил московское отделение «Международной амнистии», ибо был убежден, что правда и милосердие — нераздельны.

Он не хотел покидать свою страну — страну, для которой добывал рыбу Сеня Шалай, страну, правду о которой воплощала горькая история караульной собаки, Россию, за спасение которой приходилось платить Россией же (об этом — заветная книга Владимова, роман о великом, «заговоренном» и ненужном генерале и его уничтоженной армии). В 1983 году писатель был выброшен на чужбину. Ему было трудно (на посту главного редактора журнала «Грани» независимый и не склонный давать кому либо потачку Владимов продержался недолго), но дело свое он сделал — роман «Генерал и его армия» был завершен. Роман о дьявольской переплетенности Войны Отечественной и войны гражданской, о величии и катастрофе генерала Кобрисова, что мог бы спасти и сберечь Отечество, но не спас и не сберег, о бессилии сильных и изворотливой хватке тех, кому нельзя верить, даже когда они правду говорят, роман о Победе, отозвавшейся страшным поражением, увидел свет. Сперва в журнале «Знамя», потом — в книжных изданиях. Удостоился признания. В том числе — премиального (Букер 1994 года, позднее обернувшийся «Букером десятилетия»). Владимова чествовали (впрочем, и хаяли). Он добро улыбался. Конечно, радовался успеху. И это не отменяло боли — той, что была и в великом романе, и в судьбе писателя.

О себе и своей боли Владимов намеревался рассказать в другой книге — озаглавленном строкой из английской солдатской песни романе «Долог путь до Типперэри». Долог и труден был путь воспитанника Суворовского училища, дерзнувшего в 1948 году отправиться к замордованному Зощенку, «новомирского» критика и редактора, автора сверхпопулярной повести «Большая руда», правозащитника, изгнанника, русского писателя, доживавшего свой век на чужбине. Бог весть, увидим ли мы этот путь. Год за годом «Знамя» анонсировало новый роман Владимова, несколько раз взвихривались слухи о том, что, дескать, вот-вот придет в журнал рукопись. Не пришла. Пришла весть о смерти.