Крелин пишет о людях, которых он лечил. И с которыми он дружил. Часто друзья становились пациентами, нередко пациенты – друзьями. Странно было бы, если б судьба сводила рассказчика только с талантами и праведниками. Да Крелин так и не пишет: "советское здравоохранение" не идеализирует, соответствующую власть – тем более, ну и портреты некоторых литераторов исполнены отнюдь не в "парадной" манере. И все же, читая Крелина, завидуешь: какая роскошная, яркая, насыщенная жизнь ему выпала, какие замечательные люди его окружали. Даже в историях о цедеэловских пьяноватых посиделках нет ни грана ностальгической пошлости. Даже про дома творчества читать приятно. Может, потому, что, отгуляв вечерок с друзьями-писателями (просидев месяц в Дубулты), Крелин впрягался в свою лекарскую упряжку? (Тут вспомнишь ответ доктора Жакевича на вопрос "Как жизнь идет?" - "Семь дней – сняты швы. Так и проходит".) Может, потому, что врач, ежедневно борющийся за спасение чужих жизней, лучше нашего ощущает бесценность каждого человека? Или дело в той присказке, что любил друг Крелина со школьных лет Натан Эйдельман: "Давай искать доводы за"? Крелин, вспоминающий, как часто и яростно, он с Эйдельманом спорил, по сути, тоже все время ищет "доводы за". И находит. И завораживает нас своими находками. И покоряет - обаянием, здравомыслием, пафосом профессионализма, любовью...Любовью к врачеванию, словесности, друзьям – к самой, "полосатой", как зебра, жизни. "Увидеть в плохом хорошее – это перспективно". Об этом он написал когда-то горькую и умную повесть "От мира сего" (читал мальчишкой и по сей день помню, переиздать бы ее сейчас) – об этом его "врачебное свидетельство", мягко учащее нас... Чему? Не знаю, как выразиться... Наверно, просто любви к ближнему.

Не так давно литературный критик Наталья Иванова, шутя, меня укорила: "А мои статьи вы в своих обзорах в лучшем случае называете "интересными". Я сперва задумался (так ли?), а потом расстроился. Эпитет, конечно, выветрившийся, и реальное мое отношение к работе Ивановой (и тем паче – к ней самой) выражает минимально. То есть "интересно"-то мне читать Иванову всегда (и не столь уж о многих коллегах я могу такое сказать), но дело тут совсем не в "интересе". Не в частных наблюдениях. Не в концепциях. И уж точно не в конкретных оценках того или иного "литературного факта", писателя, социального феномена. Много в чем не соглашаясь с Ивановой (иногда и выражая это "несогласие" публично), я всегда – и в конфликтные моменты особенно – восхищался ее статью. Ее страстью. Ее темпераментом. Той неукротимой энергией, что сквозит не только в любом тексте Ивановой, но и в ее работе редактора, издательского консультанта, организатора "литераторских досугов". Эта фантастическая смесь распахнутой доброжелательности (жажды, пользуясь присловьем Эйдельмана и Крелина, "доводов за") и язвительной резкости, переходящей в нетерпимость, пьянит не хуже шампанского. И не пугает "похмельным синдромом". Напротив, вдохновляет на подвиги, заставляя скептически глянуть на собственную профессиональную зауженность.

У книги Ивановой, только что изданной "Радугой" дразнящее название – "No$тальящее". (Передаю графику обложечного заголовка. Пусть простят меня издательство, художник и читатели, но в этом обзоре лица писателей важнее, чем внешний облик их книг.) "Ностальящее – поясняет Иванова, - слово-кентавр, составленное из двух: ностальгия и настоящее". "Собрание наблюдений" (авторский подзаголовок) состоит из эссе о современной русской культуре ("Русский проект вместо русской идеи", "Теленигдейя", "Через апокалипсис – к норме" и др.) и "путевых впечатлениях" (Швейцария, Гонконг, Петербург и др.) Не знаю, что тут "интереснее" (опять вылезло!), знаю, что всякий очерк будоражит ответную мысль и не дает расслабиться. Напоминая о том, что и сейчас – при всех разговорах о стабильности – жизнь наша остается вулканической. Такой, что зачастую хочется "преодолеть позицию наблюдателя и послать все наблюдаемое к чертовой матери". Далее Иванова пишет: "Прошу прощения за иногда проникающий сквозь фильтры моей (мнимой) выдержки пафос. Его следы я вытравляла, как могла... Добиться абсолютной, невменяемой безучастности вряд ли кому удастся при наших обстоятельствах".

И не надо. Ни в коем случае. Как и посылать наблюдаемое к чертовой матери. Или выполнять завет Карамзина, о котором в предпоследнем стихотворении своей новой книги "Кустарник" (СПб., "Пушкинский фонд") вспомнил Александр Кушнер. Считай, что я живу в Константинополе,/ Куда бежать с семьею Карамзин/ Хотел, когда б цензуру вдруг ухлопали/ В стране родных мерзавцев и осин. // Мы так ее пинали, ненавидели,/ Была позором нашим и стыдом,/ Но вот смели – и что же мы увидели?/ Хлев, балаган, сортир, публичный дом.<...> И нету лжи, которую б не приняли,/ И клеветы, которую б на щит/ Не вознесли. Скажи, тебе что в имени/ Моем? Оно тоскует и болит. Точнее Кушнера о том, что ему довелось выслушать в последние годы, не скажешь. И самое пакостное, что хамская, нацеленная на оскорбление как таковое, брехня перемежалась ядовитыми "полусправедливыми" укоризнами, звучащими иной раз из уст людей, понимающих, что такое поэзия, а значит (не о "вкусах" тут спор) понимающих тривиальную истину: Кушнер – истинный поэт. (И "Кустарник" - новое тому подтверждение.) Не смотря и смотря на все его "недочеты", про которые сам он, право слово, знает лучше добросовестных критиков. Не говоря уж о критиках недобросовестных, специализирующихся как на хуле, так и на хвале, что хуже брани.

Когда-то давно Кушнер написал прелестное стихотворение "Наши поэты":Конечно, Баратынский схематичен. Бесстильность Фета каждому видна...И так далее, "по всему списку" - вплоть до блаженного выдоха: Какое счастье – даже панорама/ Их недостатков, выстроенных в ряд! И снова хочется процитировать Крелина: "Я горюю об отсутствии рядом его слабостей, ибо в слабостях больше всего и проявляется человек – супермены всегда одинаковы, стандартны". Речь идет об Эйдельмане, но мысль шире "частного сюжета". Можно найти "недостатки" в книгах Крелина, Ивановой, Кушнера? Ага, кто ищет, тот всегда найдет. И будет жадно вынюхивать все новые и новые, минуя суть и растравляя собственную душу. Лучше искать "доводы за". Их много, и в них - счастье.

14/01/03

И никакой не памятник

В России наконец-то издан первый сборник рассказов Евгения Попова

Услышав о том, что питерская "Амфора" выпускает (впервые, между прочим, в отечестве!) "Веселие Руси" Евгения Попова, я подумал: "Как жаль, что издана эта книга будет не в "Литературных памятниках"!" Сколько всякой разности здесь можно и нужно откомментировать. С чувством, с толком, с расстановкой подобающих акцентов. И не столько даже исчезнувшие реалии и полузабытые словечки, сколько наше – первочитательское – восприятие сборника шебутных рассказов, тиснутого в мутном 1981 году на далекой мичиганщине, в легендарном "Ардисе", у таинственного волшебника Карла Проффера. Вспоминая те баснословные года, Попов формулирует "простую истину": "Писатель должен печататься. Иначе он начинает сомневаться в собственной реальности и сходит с ума". Но и читатель опять-таки должен читать не одну лишь "разрешенную литературу" – иначе его уделом станет точно такое же выпадение из реальности. Без живого сегодняшнего слова, без чувства включенности в нечто, превышающее советскую хмарь (чем и одаривает нас искусство), и впрямь крыша едет. Состояние это замечательно передано в рассказе "Кто-то был, приходил и ушел", где история страха – не только перед гебухой! – "прикормлено интеллигентной" московской дамочки перемежается истерикой повествователя: "У меня нет систематического гуманитарного образования. Меня не приняли в МГУ, Литинститут и ВГИК. И правильно сделали – будь у меня систематическое гуманитарное образование, я б вам такого понаписал!..."

Когда ардисовское "Веселие Руси" загуляло по родным просторам (преимущественно – столичным), у меня было "систематическое гуманитарное образование". Меня к тому времени в МГУ не только что приняли (правда, с приключениями), но даже оттуда с дипломом выпустили. И в аспирантуру взяли. (Были, были – что греха таить - в золотую брежневскую осень у нас серьезные кадровые недоработки, порасслабились хозяева.) А потом еще диссертацию защитить позволили и трудоустройству почти по специальности не препятствовали. А писать ничего (кроме предисловий и комментариев к сочинениям первой половины XIX века) я тогда не намеревался. И все равно – рассказ "Кто-то был, приходил и ушел" читался как история про меня и для меня. Больше того – как словно бы мной и выдуманная, сочиненная, угаданная, наблюденная и т. п. И не в "московско-интеллигентской" фактуре была тут суть. Большинство поповских печальных веселух было посвящено совсем другим персонажам – бомжам, слесарям, геологам, доморощенным гениям, скандальным старикам, ловящим копеечное счастьеце девчушкам, тихим совслужащим и буйным тунеядцам, а душа пела: про меня, для меня, я все это почти написал...Какой, к чертовой матери, "я"? Я в Сибири никогда не был, к портвейну относился, мягко выражаясь, скептически, и вообще – повторяю – диссертацию писал. Про "литературную позицию" В. А. Соллогуба. Попов это все написал. Которого однажды в "Новом мире" опубликовали (в одном номере с повестью про Гоголя такого же – неведомо откуда взявшегося - Марка Харитонова). Который из "Метрополя". Который Евгений, а не Валерий. (Впрочем, рассказы Валерия Попова тоже читались со смаком. Потому как и писались соответственно). А не важно. Я знал, что меня окликнули. По имени назвали. Что я не один. И что именно этого добивался невероятный сочинитель.

"Ну вот, – скажет разумный читатель. – Пошла аллилуйщина. Разве не было других изрядных авторов? Разве не пробивались в советских журналах славные вещи? Разве не стояли на полках Пушкин с Толстым да и перепечатки Мандельштама с Ходасевичем? Свет, вишь ли, у него клином на Попове сошелся! Знамо дело, завтра еще кому-нибудь осанну сбацает! Дела идут – контора пишет". Правильно товарищ мыслит – все так и есть. Были у нас и Пушкин (с великой пушкинистикой в придачу), и запретный, но доступный "Доктор Живаго", и Бердяев еще не расплылся в полную белибердяевщиу, и радио "Свобода", и замечательные писатели, публиковавшиеся в казенных изданиях. (Сколь многим обязан Попов Аксенову и Шукшину было понятно и при первочтении "Веселья Руси" - и от родства этого автор романа "Мастер Хаос" отказываться отнюдь не намерен.) Все так, но от этого новое и свободное слово ничуть не проигрывало. Ибо всякий прорыв живого писателя был чудом. Чудом, кстати, и остается. Но это, впрочем, уже другая история.

А может, и не другая. Может, и не надо упаковывать "Веселье Руси" в крокодилову кожу "Литературных памятников". Попов сам себя не раз комментировал – всего красочнее, на мой вкус, в "Подлинной истории "Зеленых музыкантов". Правильно комментировал – сопрягая минувшее с настоящим и усмешливо обнаруживая наряду с различиями неизменность нашей развеселой и слезной жизни. И хотя в давних рассказах весьма важна атмосфера семидесятых, сводить их к "историческому свидетельству" не стоит. И к ностальгии по собственной молодости (чему я дань уже отдал) тоже. Потому, что настоящая проза, как бы ни была укоренена она в своей эпохе, со временем не стареет, а крепчает. Потому что слова, ставшие названием первого сборника Попова, изречены были в канун крещения Руси не кем-нибудь, а святым равноапостльным князем Владимиром. Потому что не утратили мы ни своей дури, ни своей сердечности, ни своей способности плакать от счастья (как гости на свадьбе в "Разоре", которым книжка открывается) либо хохотать от боли и ужаса. Потому что не перевелся покамест еще русский народ и продолжается наше веселье. Сами знаете какое. А кто не знает, пусть прочтет (перечитает) Евгения Попова. Который из "Метрополя". Который не Валерий. И не Ерофеев. И совсем никакой не памятник.

16/01/03

Обещанного три года ждут

Пятая книга о Гарри Поттере увидит свет 21 июня

Итак, мы не останемся обездоленными - информационные агентства уверенно сообщают, что 21 июня - в самый длинный день года - издательство Bloomsbury выбросит на прилавки англоязычных стран книгу Джоан Роулинг "Гарри Поттер и орден Феникса", пятую часть эпопеи о мальчике-волшебнике, его друзьях и врагах. Вспоминается зачин стародавнего стихового фельетона: Молитвой нашей Бог смягчился,/ Роман Тургенев сочинил... Вероятно, к прочим рекордам, поставленным бывшей учительницей (192 миллиона проданных экземпляров, 24 миллиона фунтов годового дохода), следует пристегнуть еще и уму непостижимое количество истомленных ожиданием потенциальных читателей. Дольше ждать случалось: по второму тому "Мертвых душ" русское общество тосковало десять лет. (И в какой-то мере продолжает этим заниматься.) Такой всемирной толпой - явно нет.

Первые четыре тома поттерианы выскакивали с 1997 регулярно, год за годом, всегда в июле. Трехлетняя, многих удручившая, а кого-то всерьез испугавшая (или обрадовавшая - вдруг кончится это наваждение!) пауза несомненно была связана не только с "бытовыми сложностями" (Роулинг стала культовой фигурой со всеми вытекающими последствиями - от формовки имиджа в интервью и биографических книгах до отражения обвинений в плагиате, не говоря уж о проблемах с экранизациями и пиаром) и увеличением текстового объема (разбитая на 38 глав пятая часть превышает немаленькую четвертую примерно на треть). Похоже, были тут и творческие проблемы. Роулинг хорошо знает, чем должна ее эпопея кончиться - случится последняя битва с Темным Лордом, погибнет куча симпатичных персонажей, вероятно, Гарри женится-таки на Гермионе (если инициативу не перехватит Рон)... Известно даже (прямо как в "Мастере и Маргарите") последнее слово цикла - понятное дело, "шрам". Более-менее ясен и "главный смысл", к постижению которого сейчас бредут герои и читатели: победить зло можно лишь совместными усилиями магов и маглов (не-волшебников). Не зря симпатичнейший папаша Уизли так интересуется магловскими изобретениями, а мудрый профессор Дамблдор читает магловские газеты. Известно, что в пятом романе омерзительные и ненавидящие всякое волшебство Дурсли (тетка и дядя, систематично измывающиеся над Гарри Поттером) должны проявить себя с неожиданной стороны. Тут возможны два варианта: либо не-волшебные мерзавцы окажутся приспешниками вождя темных сил Волан де Морта, либо, напротив, обнаружат наконец человеческие качества (не исключено, что после того, как Гарри спасет их от злобной нежити) и пополнят светлое воинство. Все это очень мило, но не вполне понятно, чем заполнять два промежуточных тома - пятый и шестой. Тем более, что Роулинг дополнила известный сказочный принцип "чем дальше, тем страшнее" (нагнетание ужасов от книги к книге заменяет усложнение жизни, что должно открываться взрослеющему ребенку) не менее для нее значимым - "чем дальше, тем длиннее". К тому же понятное желание писательницы запечатлеть процесс взросления тоже жизнь не облегчает: как Роулинг ни бьется, Гарри, Рон и Гермиона (которым худо-бедно в четвертой книге по 14 лет) остаются детишками, а приметы "взросления" (вроде запоздалого пробуждения интереса к лицам противоположного пола или борьбы Гермионы за права домовых) называются, а не описываются. В общем, помаялась леди Джоан.