Обычно за несуразностями премиальных сюжетов ищут какую-нибудь интригу. Как правило — мнимую. В данном случае детективные разыскания можно отложить. Нет в «Ясной Поляне» никакой интриги — есть шальные деньги от Samsung, бестолковая организация дела и старый, как мир, безответственный меланхолический принцип: кого люблю — тому дарю. Свободное дело. Кому-то в день рождения Льва Толстого вручат двадцать тысяч долларов, кому-то — десять. Вам это интересно? Мне — нет. Думаю, что никому, кроме соискателей, тоже.

22/08/03

На разных перекрестках

Рассказывая о книге Жермены де Сталь «Десять лет в изгнании» (см. «Время новостей» от 21 августа), я упустил одно важное обстоятельство: «О. Г. И.» выпустило это незаурядное издание в рамках серии «Перекресток культур», стоящей серьезного читательского внимания. Незадолго до «Десяти лет в изгнании» под эгидой «Перекрестка…» появились биография первого издателя «Доктора Живаго» Джанджакомо Фельтринелли, написанная его сыном Карло Фельтринелли (перевод с итальянского Я. Токаревой и И. Заславской) и книга лауреата Нобелевской премии Сигрид Унсет «Возвращение в будущее» (перевод с норвежского Э. Панкратовой).

Подобно мадам де Сталь, Сигрид Унсет пришлось побывать в нашей стране, спасаясь бегством от страшного врага — только не от Наполеона, а от нацистов, оккупировавших Норвегию в 1940 году. Де Сталь искала свободу в Англии, автор исторической трилогии «Кристин, дочь Лавранса» (эта «Илиада севера» и принесла Унсет высшую для литератора награду «за яркое и убедительное изображение средневековой Скандинавии») — в США. Путь туда лежал через нейтральную Швецию, сталинский СССР (Унсет пришлось пересечь всю страну с запада на восток) и Японию. Две недели, проведенные Унсет в СССР, не одарили изгнанницу счастливыми воспоминаниями. Повсеместные бедность, грязь, дискомфорт и безвкусные портреты Сталина приводят писательницу к печальным выводам: «Многие предсказывают, что если нацистский режим в Германии потерпит крах и немецкий народ сможет ускользнуть из удушающих объятий нацистской партии, то, вероятно, немецкая каста господ сосредоточит свои усилия на том, чтобы осуществить здесь у себя коммунистическую «революцию»…. Ведь в тоталитарном государстве, как я предпочитаю называть любую принудительную систему, господа являются привилегированной частью населения, и, таким образом, если ситуация окажется опасной для владычества немецких господ, у них не останется иного выхода, как перейти от имперских идей и идеалов третьего рейха к коммунистическому режиму». История, как известно, привела к «обратному» варианту, но от того горькие соображения Унсет остроты своей не теряют. Как и ее мысли о врагах демократии, что готовы поддержать любую военно-деспотическую структуру, коли украшена она будет красным флагом.

Впрочем, дороги западных левых интеллектуалов, бывают и более прихотливыми. Джанджакомо Фельтринелли, выходец из семейства богатейших итальянских патрициев, стал коммунистом в пору борьбы с «родным» фашизмом. Таковым «красный миллионер» оставался и позднее — и когда входил в резкий идеологический конфликт с Москвой, открывая миру великий роман Пастернака, и когда спонсировал «красные бригады». Жизнь этого человека похожа на авантюрный роман. Загадочная смерть магната и террориста, мечтателя и провокатора, случившаяся 14 марта 1972 года, под мачтой линии электропередач, роман этот достойно венчает. «Отец есть отец, а я — его сын. Что осталось, то осталось. Тоски нет… Я видел, как он опрокидывал столы, которым полагалось быть празднично накрытыми, «ибо все, буквально все должно измениться и изменится»…. Он предупредил меня о том, что разрыв сердца обрывает жизнь без предупреждения, но я не видел, как он стареет вместе с историческим компромиссом и двусторонней катарактой. Взрыв (тот самый, под мачтой. — А. Н.) произошел от неверного движения на поперечной перекладине (от трения ткани кармана о колпак часов, а не от вовремя сработавшего детонатора), а быть может, кто-то поставил механизм на минуты вместо часов? Ответ нужен для завершения рассказа, а вовсе не для выяснения того, что воистину важно».

А вот Вадиму Козовому, поэту, переводчику, эссеисту, узнику советских лагерей и достойному собеседнику рафинированных европейских интеллектуалов, сколько я понимаю, всегда было нужно выяснять, что воистину важно. Об этом буквально кричит каждая строка его прозы, составившей книгу «Тайная ось» (М., «НЛО»). Здесь соединены подцензурные советские публикации (предисловие к роману о Тристане и Изольде, статьи о Бенедикте Лившице и Поле Валери), статьи, писавшиеся в годы парижской свободы, размышления о собеседниках-современниках (музыковеде и философе Петре Сувчинском, филологе и коллекционере Николае Харджиеве), внежанровая проза (русская и французская), отрывки из писем. Звучит голос Козового так:

«…Я вот Николая Павловича за приписываемое ему (кажется, напрасно) словечко о Лермонтове не кляну. Судьба! И нет у поэта никаких особенных прав. Больше того: поэту приличествует околевать в гнойной яме, в канаве придорожной, на гангренозной подстилке или голой доске в паршивой лечебнице (Рембо) или в захолустной избе (Хлебников). Такой конец, без привнесенной почитателями «поэтичности». Удавившийся в ночлежке Нерваль, обыдиотивший Батюшков, подбирающий окурки Розанов, без следа сгоревший в своей берлоге Лотреамон… несть им числа. И без романтических поэтизмов; вот уж действительно: собаке собачья смерть. Кафка, сгорающий кротко в безвестности от чахотки, Мандельштам в кругу сук и сучищ… А когда возводят в поэтический перл утонувшего хромого Байрона или рисуют патетические картины пушкинской дуэли… нечего сказать. Молчу. Кое-какие противоположные примеры должны служить доказательствами от противного. Теперь и подавно. Разучились околевать. Все это — в ту же задуманную книгу… ибо, кто знает, есть еще порох в пороховницах; самое поразительное, что в письмах тебе нахожу порой нужный порыв и правильные слова… ночью спонтанно и вулканически… а потом снова немею. Ибо вне литературы, чтоб ей пусто было».

А о книге Сергея Боровикова «В русском жанре» (М., «Вагриус») мне по всем законам писать не положено. Потому что уже написал — предисловие к этой самой книге, называется — «Роман о русской прозе». Однако и умолчать о ней вовсе не могу. Потому что книга эта — собрание пестрых заметок о нашей жизни и словесности — мне сердечно близка. Наверно, иногда можно и служебным положением злоупотребить, и корпоративную этику в сторону подвинуть. Что же делать, если хочется, чтобы как можно больше читателей попали на перекресток, где русский жанр (то есть дух) и, как легко догадаться, Русью пахнет.

26/08/03

История, отраженная в человеке

Завершено собрание сочинений Ю. М. Лотмана

Летом 1994 года издательство «Искусство — СПб.» выпустило «Беседы о русской культуре» — последнюю книгу Юрия Михайловича Лотмана. Сам великий ученый издания не дождался — он умер 28 октября 1993 года. Над «Беседами…», сложившимися на основе телевизионных лекций Ю. М. и его классических работ, Лотман работал, борясь с тяжелым недугом –— ему было важно завершить этот труд, при всем богатстве материала и ошеломляющей концептуальной энергии обращенный к самым широким читательским кругам. «Беседы…» заканчиваются очень «лотмановским» признанием: «История, отраженная в одном человеке, в его жизни, быте, жесте, изоморфна истории человечества. Они отражаются друг в друге и познаются друг через друга. Если настоящая книга внушит читателю хотя бы малую степень этого чувства, автор будет считать свою работу не напрасной».

Мы слышим здесь живой человеческий голос. Кому-то памятный по счастливому времени личного общения с Ю. М., кому-то — по телевизионным «Беседам…». Однако я уверен, что расслышит его и человек, не видавший Лотмана даже на экране. Дело тут не в «популярном жанре» — скорее напротив, именно потому, что всякая работа Ю. М. полнилась серьезным и интимным чувством, строящим и окрашивающим его гибкую, яркую и свободную интонацию, он со зримым удовольствием занимался тем, что называют «популяризаторством». Или — просвещением. Или — «Воспитанием души».

Так называется новый том, которым издательство «Искусство — СПб.» завершило весьма проблематичную девять лет назад, но все же состоявшуюся серию трудов Лотмана: за «Беседами…» последовали «Пушкин» (1995), «О поэтах и поэзии» (1996), «Карамзин» (1997), «О русской литературе» (1997), «Об искусстве» (1998), «Семиосфера» (2000), «История и типология русской культуры» (2002). Нынешняя книга — девятая. В нее вошли воспоминания Ю. М (или, по его самоироничному определению, «не-мемуары»), газетные статьи, ответы на анкеты, интервью, сценарий несостоявшегося телевизионного фильма «В мире пушкинской поэзии. Изобразительные искусства глазами Пушкина», заявка на сценарий фильма о (по) «Капитанской дочке (как же грустно, что никогда и никто не встретится с этим «художественно-методическим экспериментом»! заявку Ю. М. писал в 1983 году — вотще) и первоначальный вариант «Бесед…» — ставшая теперь письменной импровизационная речь Лотмана. «Кольцевая» композиция собрания сочинений (впрочем, без соответствующего титула и нумерации томов) сложилась, разумеется, в достаточной мере случайно, но в ней есть большой смысл. Отдавший всю жизнь преподаванию, создавший неповторимую научно-педагогическую школу (речь идет о здравствующей кафедре русской литературы Тартуского университета), обретавший и оттачивающий, по его собственному признанию, научные идеи, в первую очередь, на лекциях и семинарах, Ю. М. был учителем не в меньшей степени, чем ученым. Недаром он много раз повторял, что работать в «популярном» ключе имеют право только настоящие мастера. Недаром тревога о снижающемся уровне как школьного, так и университетского преподавания гуманитарных дисциплин — лейтмотив того, что можно назвать «публицистикой» Лотмана. Недаром с такой любовью вспоминал Ю. М. в «Не-мемуарах» и статье «Двойной портрет» своих великих наставников — Б. В. Томашевского, Б. М. Эйхенбаума, Г. А. Гуковского, В. Я. Проппа, М. К. Азадовского. Недаром одна из самых глубоких его работ — статья «Николай Иванович Мордовченко. Заметки о творческой индивидуальности ученого». Короткая перенасыщенная мыслью работа, посвященная Н. И. Мордовченко, учителю Ю. М., скончавшемуся молодым и свершившему, увы, далеко не все, к чему был предназначен, опубликована тридцать лет назад в специальном издании (саратовский «Историографический сборник») и с тех пор не переиздавалась. Новая книга исправляет печальную оплошность, и уже за одно это достойна многих хвал. Не от одних «историков филологической науки», но от всех, для кого слова «традиция» и «культура» не стали пустым звуком.

В газетной заметке нет возможности даже эскизно охарактеризовать то интеллектуальное богатство, что можно извлечь из «Воспитания души». Наверно, в этом и нужды нет. Достаточно напомнить о том, что у Лотмана в самом что ни на есть «сиюминутном» публицистическом тексте (вроде напутствия новому набору тартуских студентов) скрыто клокочут большие теоретические идеи, а сверхакадемичные труды полнятся гражданским и человеческим содержанием. Разумеется, доступно это при соответствующем настрое «воспитуемой души». Учение есть со-творчество. Великие учителя отнюдь не застрахованы от квазиучеников, будь то эпигонствующие попугаи или закомплексованные и мстительные борцы с «устаревшим каноном».

В далеком 1967 году (советская власть кичливо юбилеилась, коллекционируя «свои достижения»), Ю. М., отвечая на вопрос казенной анкеты, писал о необходимости издания «достаточно обширных собраний сочинений наиболее выдающихся из ушедших уже советских литературоведов» — «это необходимо и для оздоровления нравственной атмосферы в науке, для отделения книг-однодневок от подлинных исследований». За миновавшие три с половиной десятилетия сделано в этой области не так уж мало, но далеко не все, что нужно. Скажем, работы Н. И. Мордовченко так и не переизданы, труды иных замечательных филологов републикованы в недостаточном объеме, а в некоторых случаях (к сожалению, это характерно для наших дней) «подготовлены» просто халтурно. Комментированные же издания можно буквально счесть на пальцах. Несвободен от огрехов и наш девятитомник (комментария нет вовсе; есть библиографические погрешности, а в некоторых книгах опущены сведения о первых публикациях; спорны композиционные принципы). И все же огромный массив текстов Лотмана собран и доступен, тома сопровождаются значимыми статьями серьезных ученых, проведена текстологическая работа, особенно трудная в отношении поздних работ, записанных под диктовку Ю. М., и его устных выступлений (телеверсия «Бесед…»). Издание вряд ли состоялось бы без деятельного участия наследников Ю. М., его ближайшего друга и первого биографа профессора Б. Ф. Егорова, тартуских учеников Лотмана и их учеников. Последний том здесь особенно показателен: подготовкой текста занимались тартуанцы Татьяна Кузовкина и Роман Войтехович, научный редактор книги — профессор Любовь Киселева, ныне возглавляющая «кафедру Лотмана». Ее тонкой и проникновенной статьей «Ю. М. Лотман — собеседник: общение как воспитание» завершается книга, а с ней и собрание, подготовка которого (как и сохранение памяти и традиций Ю. М. вообще) много лет была жизненно важным делом замечательного историка литературы, лектора, организатора научной жизни — настоящей ученицы Лотмана.

А вообще-то ничего не кончилось. В конце сентября в Тарту пройдут очередные Пушкинские чтения, возникшие по мысли Ю. М. Да и комментированный Лотман, равно как и научная биография великого ученого, рано или поздно появится.

29/08/03

На фоне Юрия Петромихайловича

Считается, что худшие журнальные книжки выходят в декабре. Дескать, зачем напрягаться на финише — все равно в новом году начнется новая счастливая жизнь, для которой и стоит приберечь всевозможные шедевры. Признаться, никогда этой логики не понимал: истовый читатель с календарем не сверяется и доброкачественному продукту рад всегда. К тому же, если бы редакции строго руководствовались «сезонными» принципами, конец лета (время возвращения из отпусков, рождающее естественное любопытство: Что же тут без меня происходило?) должен был бы одаривать нас грудой сокровищ. Увы и ах — картинка совсем не та. И на вакационное расслабление тут не покиваешь — журнальные книжки складываются загодя. Остается предположить, что редакции литературных ежемесячников равняются на прочие культурные институции: мол, если концертов и премьер летом не бывает, то и наше чтиво обождет. Объяснение сомнительное, но лучше бы ему быть верным. Так хоть надежда на будущее остается.