Вычитал ли я в них что-то новое? Не знаю. Наверно, да. Иначе ведь не бывает. Но и это «новое» было неотделимо от маминого и папиного голосов. От их пересказа, обращенного прямо ко мне. От их желания скорее подарить сыну пережитое ими счастье. От их попутных замечаний, исполненных благодарности замечательному писателю. От их любви — к добру, словесности, Искандеру (какой же он хороший, добрый и умный человек!). И ко мне.

Я не думаю, что это история только про нашу семью. Друзья моих родителей, в доме которых оказалась машинопись «Пиров Валтасара», не были ни литераторами, ни гуманитариями, ни диссидентами. И проводить вечера за чтением вслух (или передавая друг другу листки) было совсем не в их обычае. Но ведь случилось! Сколько же самиздатских экземпляров этой смешной и трагически горькой истории гуляло тогда по Москве! Сколько голосов сливалось в чтении с голосом Фазиля Искандера! Сколько человек не только смеялись над монструозными вождями, но и задумывались, почему все-таки наша история пошла по нижнечегемской дороге! Все это было. И не прошло. И, даст Бог, не пройдет.

Новый трехтомник я днями отвезу на дачу. Моей средней дочери скоро двенадцать лет. Вот вместе и почитаем. А если окажется, что рано — тоже не беда. Время еще есть.

15/08/03

Сочинительница и император

Книгу Жермены де Сталь «Десять лет в изгнании» теперь можно прочесть по-русски

Без малого двести лет назад имя славной госпожи де Сталь было известно любому просвещенному европейцу. Сейчас автора романов «Дельфина» и «Коринна», трактатов «О Германии», «О литературе», «Размышления о Французской революции», блистательную собеседницу и корреспондентку властителей дум и ключевых политиков начала XIX века Жермену де Сталь-Гольштейн, урожденную Неккер (1766–1817) помнят преимущественно историки и филологи. Это печально. И не потому, что навевает меланхолические соображения о скоротечности мирской славы. Дело обстоит проще. Сочинения мадам де Сталь не только стилистически элегантны, но и актуальны. Те проблемы, что были пережиты де Сталь и ее собеседниками, единомышленниками, оппонентами, насущны по сей день. Переворотами, сопоставимыми с кризисом Просвещения и Великой революцией, в два последних века история нас не одарила. Ужасы и победы этих столетий суть следствия трагедии, выразительным персонажем и страстным толкователем которой была Жермена де Сталь.

Книга «Десять лет в изгнании», ныне впервые полностью переведенная на русский язык (М., «ОГИ»), числится по разряду «иностранцы о России». Так было в начале 1820-х годов, когда фрагменты посмертно изданного труда стали появляться в наших журналах (книга в России была запрещена, что, впрочем, не мешало ее бытованию в просвещенной среде) — так было и позднее. Между тем в России Сталь была меньше двух месяцев (июль — начало сентября 1812 года), Киев, Москву и Петербург разглядывала бегло, наблюдения поверяла готовыми концепциями и при всей симпатии к стране, противостоящей Наполеону, думала в основном о том, как бы скорее попасть на вожделенный Альбион. «Прибыв в Петербург, я первым делом возблагодарила Небо за то, что наконец добралась до моря. Увидев над Невою английский флаг, символ свободы, я почувствовала, что, вверившись морской стихии, смогу предать себя непосредственно в руки Провидения». Кружной путь в страну свободы (через Австрию, Россию и Швецию) был избран не ради новых впечатлений. Обрекший де Сталь на затворничество в родовом поместье (Коппе, Швейцария) Наполеон менее всего желал, чтобы она очутилась в стане главного врага. «Изгнанием» де Сталь именовала пребывание вне любимого Парижа — в странствие 1812 года она отправилась по своей воле, нарушая запрет властителя полумира. Хотя в историю словесности де Сталь вошла первооткрывательницей (на деле — эффективным популяризатором) идей национальной самобытности, в ее путевых заметках эта тема не доминирует. «Десять лет в изгнании» — книга не о странствиях, а о политике, о противостоянии приватного лица — государственной системе, Жермены де Сталь — Наполеону Бонапарту.

Эта антитеза организует повествование. Де Сталь, некогда, как и почти вся Франция, плененная генералом Бонапартом, видит в нем заклятого врага свободы, циника, презирающего все человеческое, странный гибрид демона и машины. В отличие от тирана, заведомо ставящего под сомнение любое доброе побуждение, героиня-изгнанница культивирует энтузиазм и веру в благие начала. Наполеон превращает прессу в орудие государства, а представительные учреждения — в декорации, его оппонентка прославляет свободу слова (равно важную для газеты и салона), оплакивает гибель общественного мнения, отстаивает священное право избранников народа оспаривать налоги. Де Сталь настаивает на особых правах женщины — Наполеону смешна сама мысль о женщине, пытающейся властвовать умами. Де Сталь влечет национальная самобытность — Наполеон методично стремится к унификации гражданских и культурных институций. Для де Сталь обожаемая Франция — одна из европейских стран, причем изначально отличающаяся духом открытости и терпимости, для императора — образец, под который должен быть подведен весь мир.

Разумеется, мадам де Сталь зачастую несправедлива к Наполеону. (Противников его писательница неуклонно идеализирует, будь то генерал Бернадот, позднее ставший королем Швеции, или император Александр I, чей византийский деспотизм вообще-то стоил прагматичной тирании Бонапарта.) Разумеется, пером де Сталь часто водит обида отвергнутой женщины, мечтавшей стать интеллектуальной руководительницей «мужа судьбы». Разумеется, корсиканское происхождение не отменяло глубинно французской сути Наполеона, недаром особенно почитавшего Корнеля и обидевшегося на Августа Шлегеля, когда тот поставил «Федру» Еврипида выше Расиновой. (Шлегелю, занимавшемуся воспитанием детей де Сталь, было предписано покинуть ее замок и отбыть на родину. Конечно, император в очередной раз хотел унизить де Сталь, а кроме того полагал, что прославленный немец дурно на нее влияет. Но «патриотическая» амбициозность — вопреки мнению де Сталь — тут не была наигранной.) Разумеется, в характере самой Жермены можно найти немало раздражающих (и/или комических) черт — безмерное честолюбие смешано с игривой безответственностью и детской верой в свое обаяние. Все это не отменяет главного: де Сталь отстаивает права свободного человека (женщины, литератора) — Наполеон страшится свободы. И потому боится говорливой мадам де Сталь. Сквозь «личную тяжбу» просвечивает устойчивая коллизия Нового времени, сквозь мелочные обоюдные несправедливости — болезненный (всегда дорого обходящийся обеим сторонам) конфликт людей власти и людей мысли.

Книга о поединке мадам де Сталь и Наполеона переведена на русский язык Верой Мильчиной. «Десять лет в изгнании» предваряются хронологической канвой и двумя емкими статьями («Жермена де Сталь и ее «философическая география» и «История текста и его переводов на русский язык»). По-настоящему понятной книгу делает огромный комментарий, где тщательно обговариваются исторические реалии, характеризуются все упоминающиеся де Сталь политики, дипломаты, мыслители, литераторы, указываются источники сведений, полученных сочинительницей из вторых рук, расшифровываются аллюзии, корректируются авторские суждения… И самое важное — заветная (наряду с пока не переведенными, но многократно в комментариях цитируемыми «Размышлениями о Французской революции») книга мадам де Сталь вводится как в контекст ее творчества (что помогает расслышать авторскую интонацию, связать воедино религиозные, этические, эстетические, политические и личные, очень женские, мотивы), так и в контекст европейской мысли начала XIX века. Комментарий — вообще трудное дело. Комментарий столь богатого по фактуре и столь сложного в жанровом отношении (памфлет, исповедь, мемуары, путевые впечатления, философский трактат) текста — дело сверхтрудное, достойное удивления и восхищения. Но удивляться не будем — тщанием Веры Мильчиной русский читатель уже получил том «Эстетики раннего французского романтизма» (1982), «О литературе…» той же мадам де Сталь (1989), «Замогильные записки» Шатобриана (1995)… Называю лишь те работы Мильчиной, что наиболее близки к ее новому подвигу.

Острый ум и глубокий интерес к метафизическим и политическим проблемам не мешали мадам де Сталь писать легко и изящно, воскрешая на бумаге элегантный и свободный дух старинного салона. Точно так же научная основательность комментариев и статей Веры Мильчиной подчиняется гибкой интонации увлекательного рассказа. Подчас — пафосного, подчас — забавного, но всегда живого, осмысленного и обращенного к современному читателю. Мильчина знает: ее «старинные» герои могут быть интересны здесь и сейчас. Она права — и Жермена де Сталь хорошо бы поняла свою переводчицу, истолковательницу, собеседницу.

22/08/03

Ну и что?

Объявлены соискатели «Ясной Поляны»

Новорожденная литературная премия «Ясная Поляна» (см. «Время новостей» от 29 июля) с самого начала производила впечатление загадочное и вызывала ряд недоуменных вопросов. Ныне высокое жюри под председательством прозаика Анатолия Кима (в него входят также директор яснополянского музея Владимир Толстой и критики Лев Аннинский, Павел Басинский и Игорь Золотусский) объявило короткий список соискателей, но понятнее от этого сюжет не стал. Кто выдвигал достойные сочинения на конкурс — по-прежнему тайна. Из пресс-релиза можно почерпнуть массу интересных сведений о спонсирующей награду фирме Samsung Electronics, но не о премиальной процедуре и хронологических параметрах. Хотя вообще-то о «мировом технологическом лидере в производстве полупроводников, телекоммуникационного оборудования и цифровой конвергенции» можно узнать и из других источников, а добыть адекватную информацию о том, как премия устроена, больше негде. Ну что ж, на нет и суда нет. Спасибо и за то, что названы имена писателей (как выяснилось, исключительно прозаиков), чьи произведения «ориентированы на гуманистические и нравственные ценности и человеколюбие в русле традиций классической русской литературы и творчества Л. Н. Толстого».

За этикетку «Выдающееся художественное произведение русской литературы» (хотелось бы знать, какой эстет-грамотей изобретает столь изысканные номинации?) и 20 000 долларов будут бороться рассказ Олега Ермакова «Колокольня» (входит в сборник «Зимой в Афганистане»), повесть Игоря Иванова-Радкевича «Тень, покинувшая мост», повесть Виктора Лихоносова «Осень в Тамани» и сборник рассказов Асара Эппеля «Шампиньон моей жизни». Вы что-нибудь понимаете? Я — нет.

Грешен, каюсь: не читал я повести Игоря Иванова-Радкевича. И других сочинений этого, быть может, замечательного писателя тоже не читал. Странно, конечно, что такое значительное явление прошло мимо меня, что даже и откликов на него припомнить не могу. Похоже, проспали коллеги-критики (исключая, разумеется, членов жюри) крупное событие. Даже в двухтомном путеводителе Сергея Чупринина по современной русской литературе, этом сверхперегруженном ковчеге, где каждой твари по паре, ни слова об Иванове-Радкевиче нет. Может, «Тень, покинувшая мост» существует пока только в рукописи? Но тогда не резоннее ли было дождаться ее публикации, а автора — коли так уж очаровал он судейскую коллегию — номинировать как дебютанта? А если я ошибаюсь, если действительно литературное сообщество проморгало обнародованный шедевр, то почему бы в пресс-релизе не указать, где и когда повесть Иванова-Радкевича публиковалась? Мне всегда казалось, что литературные премии существуют не только для того, чтобы осыпать писателей золотым дождем, но и для актуализации выдающихся книг, для приближения их к читателю. Вероятно, у учредителей «Ясной Поляны» другое мнение — никаких данных о номинированных на премию работах в пресс-релизе нет.

К счастью, имена трех других соискателей не столь загадочны. Что, впрочем, не отменяет других вопросов. На рубеже 80–90-х Олег Ермаков был одним из самых «раскрученных» молодых писателей. Вполне заслуженно — ранние рассказы и роман «Знак зверя» хорошо читаются и сегодня. Чего не скажешь о более поздней прозе Ермакова. И выдвигать его сейчас на литературную авансцену несколько странно. Иная история с Асаром Эппелем, работающим азартно и на одном уровне. Многие полагают: очень высоком (порукой тому прошлогодняя премия имени Юрия Казакова и вхождение в шорт-лист прошлогодней же премии Ивана Петровича Белкина). Заковыка в том, что после «Шампиньона моей жизни» (первое издание — 1996), Эппель выпустил «Дробленого сатану» (2002), а обнаружить отличия в его книгах (первая — «Травяная улица» — 1994) можно только при помощи сильнейшего увеличительного стекла. Но хозяин — барин: жюри вольно не замечать новейшей книги. И обнаруживать у жовиального мастера занимательных страшилок толстовские традиции. Как вольно оно премировать повесть Виктора Лихоносова, датируемую аж 1972 годом. Ладно, к воплям об упадке новейшей литературы нам не привыкать, но неужели судьи и впрямь верят, что обаятельная «Осень в Тамани» — главное литературное событие тридцатилетия?

Я совсем не хочу сказать дурного ни о Лихоносове, ни о Ермакове, ни о Эппеле — это настоящие писатели (кто кому духовно ближе — другой разговор). И странно видеть их статистами в игре с чрезвычайно странными правилами и непонятной целью. Как, впрочем, и соискателей премии в номинации «Выдающееся дебютное художественное произведение русской литературы», где соперничают роман Игоря Малышева «Лис», повесть в рассказах Владислава Отрошенко «Двор прадеда Гриши» и роман Антона Уткина «Хоровод». В связи с первой позицией опять развожу руками — Игорь Малышев известен не более, чем его тезка Иванов-Радкевич. Но тут теплится надежда: вдруг «Лис» не только дебют, но и новинка. Прочитаем — порадуемся. А вот про читаный мною лет шесть назад «Двор прадеда Гриши» и сейчас могу сказать: может и шедевр (на мой взгляд, нет, однако есть и другие мнения), но уж точно не дебют: печататься Владислав Отрошенко начал в 1987 году. Зато с третьим соискателем — полный порядок. «Хоровод» (опубликован «Новым миром» в 1996 году) действительно был дебютом Антона Уткина, выпустившего позднее роман «Самоучки» и энное количество рассказов. Тогда же молодого писателя и приметили: «Хоровод» попал в букеровский шорт-лист, вышел книгой, активно обсуждался в печати… Все бы замечательно, но «бесспорный» случай Уткина уничтожает напрочь саму идею премии за дебют. Невозможно награждать движущегося вперед писателя за вещь, с которой он начинал. Хотят того судьи или не хотят (думаю, что не хотят), но они словно бы отменяют Уткина после «Хоровода». Рассказывая о премии в первый раз, я в шутку предлагал наградить за дебют автора повести «Детство». Дошутился.