О наиболее значимых журнальных публикациях августа речь в нашей газете уже шла. Самое отрадное явление — роман Валерия Исхакова «Жизнь ни о чем» в «Дружбе народов» (см. «Время новостей» от 14 августа). Самое безотрадное — повесть Владимира Маканина «Без политики» в «Новом мире» (см. «Время новостей» от 11 августа). Не потому, конечно, что Маканин пишет «хуже всех» (тут конкуренция изрядная), а потому что не за маканинской подписью бы читать такое. (Если уж читать.) Из прочего журнального массива (месива) достойно безусловного внимания совсем не много.

В «Новом мире» — очередной фрагмент «Литературной коллекции» Александра Солженицына, на сей раз о дилогии Василия Гроссмана, прежде уже рассмотренной в статье «Приемы эпопей» (НМ, 1999, № 1). Роман «За правое дело» дисквалифицирован вчистую, о «Жизни и судьбе» Солженицын пишет точно и тонко, не скрывая ни своих идеологических расхождений с Гроссманом, ни глубокого сочувствия к писателю, трудно выбирающемуся из советского морока.

«Дружба народов» открывается отрывками из последней — мемуарно-публицистической — книги недавно ушедшего Василя Быкова «Долгая дорога домой». Здесь же подборка из новой книги Геннадия Русакова «Стихи Татьяне». Другая подборка — в «Знамени». Лучше читать их вместе — на пробу привожу одно из «дружбинских» стихотворений. …И ворохнется вдруг суглинок под ногой,/ и мышь просеменит старушечьей походкой,/ зароется в стерню, уснет совсем нагой,/ ячменное тепло процеживая глоткой./ Потом прольется дождь в ладони лопухам…/ Как страстен этот мир, как солью саднит губы!/ …А будут нас судить совсем не по грехам,/ но кто и как любил, кому мы были любы./ Любовь — когда сполох, дрожание руки,/ распялены зрачки, вода с глазами вровень./ Когда в любую сушь — взбухание реки…/ И неотступный зов неутоленной крови./ Кто разглядит меня, как мышь в ее стерне?/ Найдет по соли слез, по мужеству старенья?/ Любимые мои, вы отсветили мне!/ А я еще тянусь, гляжу до боли зренья.

В «Знамени», кроме русаковских «Стихов Татьяне», есть еще «Стихи для Еремы» (то есть молчащего, но по-прежнему культового Александра Еременко) Олега Хлебникова и «Стихи Свету» (то есть Феликсу Светову) Татьяны Бахминой. Вероятно, и «Малинник» Елены Тиновской мог бы называться «Стихами Борису» — покончивший с собой и на глазах обращающийся в миф Борис Рыжий запечатлен здесь надсадными пятистопными ямбами. Зубами он открыл бутылку пива и сразу половину выпил залпом и вдруг сказал: — А Нобелевских премий нам не видать как собственных ушей<…> Важней всего, о чем он говорил, важней, чем нищий заповедник детства — стремительный полет вперед и вверх!!! Он бросил нас, и Нобелевских премий нам не видать как собственных ушей… лет сто. // А он бы лет через пятнадцать мог получить, да, видно, не судьба. В горе, конечно, всякое говорится. Слыхали мы уже о том, что и трагический уход Бориса Рыжего связан с «недопремированием». И про то, что «они любить умеют только мертвых», слыхали. (Рыжего, кстати, если судить по «внешним показателям», любили при жизни. Многие.) Теперь вот «нобелевские проекты». Не знаю, каково такое публиковать, а читать — мне лично — стыдно. Потому что смерть есть смерть, поэзия есть поэзия, а все возможные премии (против которых я вообще-то ничего не имею) обретаются в совсем иных пространствах.

«Октябрь» радует компактным романом Николая Климонтовича «Мы, значит, армяне, а вы на гобое». Прихотливое название — реплика, которой кряжистая старуха-армянка (равно преуспевающая при старой и новой власти) вмазала культурному и презираемому соседу по подмосковному коттеджу, главному герою романа, Гобоисту, который — как и многие статусные советские интеллигенты — не вписался в «новые времена». Почему не вписался? — О том и роман. Грустный, ироничный, странно колеблющийся меж приязнью к неуклонно загибающемуся герою и безжалостным его «развинчиванием». Слишком уж крепко сплелись в ныне пятидесятилетних прежних «баловнях судьбы» душевная тонкость и эгоизм, порядочность и любовь к комфорту, чувствительность и барское небрежение «другими». Которые, впрочем, не лучше, а хуже — хищнее, бессовестней, циничней — хилых «хранителей священного огня». Никудышних, конечно, но других в поле зрения Климонтовича нет. Да и откуда другим-то взяться? Самое страшное в этом «камерном» опусе об отнюдь не бедствующих, но обреченных людях — их неожиданная близость к собственным антагонистам. Они друг друга не только гнобят, но и пестуют, вновь и вновь воспроизводя выморочное бытие позднесоветской элиты, немыслимого, но, увы, вполне реального симбиоза торгашей и интеллектуалов.

«Звезду» Андрей Битов осчастливил своими устными мудрствованиями, прежде уже публиковавшимися «Новой газетой». А другой член редколлегии — не менее величественный Александр Кушнер — вспоминает, как всякая мразь измывалась в 1963 году над его первой книгой «Первое впечатление»: за републикацией трех печатных доносов следуют рассуждения Кушнера о том, что писал-то он совсем не плохо. Да кто бы сомневался! Кушнер был настоящим поэтом и в «Первом впечатлении», и в последней на сегодня книге «Кустарник», которую в том же номере коленопреклоненно рецензирует С. Гедройц. Уж мимо этой книги он никак пройти не может. И «Звезда», живущая так, будто современной словесности в помине нет, тоже. Кстати, недавно соредактор журнала Андрей Арьев публично сетовал: бедновато у нас с критикой. Зато эссеистики в «Звезде» пруд пруди.

Как и в остальных журналах. На любой вкус — философская, историческая, экологическая, экзистенциальная, артистическая, кулинарная… Под любой жанровой маской — «умных» стихов, мемуарного романа, отклика на три года назад тиснутую книгу, дневниковой записи, круглого стола о феномене успеха, скверного анекдота, прочесть каковой — непосильный труд. Я не шучу. В одном из журналов зело именитый писатель тоскливо, с давно знакомыми стилевыми прибамбасами и ламентациями о нашенской недоле склоняет гоголевскую «Шинель» на новые нравы. Так вот, заместитель Акакия Акакиевича, возмечтавший об автомобиле (о чем же еще!) в большей части текста зовется Юрием Петровичем, но по крайней мере дважды оказывается Юрием Михайловичем. О том, что автор не читатель, а писатель, знали мы и прежде. Редакторов с корректорами тоже понять могу. Имени сочинителя не называю — кому надо, и так догадается. Журнала тоже. Потому что точно такая же история могла приключиться в любом из исчисленных выше четырех московских журналов. Ибо печатают имярека везде. По подборке в год. С завидным постоянством. Хоть про Петровича, хоть про Михайловича, хоть про Петромихайловича. Вот и притомились.

02/09/03

Идет направо — песнь заводит

Издательство «Время» выпустило сборник Юлия Кима

Главный, а по мне, так и единственный, недостаток новой книги Юлия Кима «Моя матушка Россия» — ее самоочевидная неполнота. Ну, скажите на милость, какой может быть Ким без «окаянных губ» (они же — «потаенные думы») и жалоб учителя обществоведения, без признания в любви «клеветнической» бандуре и разговора двух персон с Лубянской площади, без коктебельских шутливых укоризн «цвету литературы СССР» и камчатских дифирамбов раскачанному волной, но не потонувшему малому рыболовному сейнеру? Без славного российского воинства, доблестно крушившего супостата в 1812 году? А то ведь за все пришлось отдуваться пехтуре, верной своей стати, хоть при Александре Благословенном, хоть при его августейшей бабке (песня вошла в кимовскую версию «Недоросля»), хоть в новейшие времена.

Уж мы, братцы, рвем подметки/ Нонче и вчерась!/ После дела даст нам водки/ Сам светлейший князь! // Без вина, как без закону,/ Нешто проживешь?/ Никакого бастиону/ Трезвый не возьмешь! // Вот вернемся мы с походу,/ Снимем кивера, — / Вместо водки будем воду/ Трескать до утра! Помнится, в оны годы Ким пел этот куплет не в «алкогольном», а в «эротическом» коде, суля решительное повышение рождаемости. Но и так хорошо. Квартирьеры, квартирьеры, фейерверкера!/ Интенданты, маркитанты, каптенармуса!/ Подавай сюды фатеры, а коням овса!/ Коням квартеры — а нам овса. Я позволил себе процитировать последние две строки не по книге (где лошади правильно кушают овес и, наверно, сено), а по инверсированному варианту, запомнившемуся благодаря магнитофонной записи лет махнадцать назад. Да, импровизационную игру, волшебство артистичной интонации, пленительное соединение иронии и пафоса типографским набором не передашь — как не втиснешь в изящный томик все бесшабашные, переливчатые, бросающие то в смех, то в слезы, театральные песни Юлия Кима. Но — странная вещь, непонятная вещь! — вроде бы буковки на странице, а голос играет, вроде бы одни мужики от инфантерии, а на марш их тут же откликаются вся царская рать. И пусть повезет гренадеру/ Живым с поля брани уйти… Это кто там? — Лейб-гусары!/ Лейб-гусары? — Тру-ля-ля!.. Красотки, вот и мы кавалергарды… Генерал-аншеф Раевский любит бом-бар-диров!

Не был Николай Николаевич Раевский генерал-аншефом. И чин такой в его пору уже отменили, и подвизался он в кавалерии. Стало быть вовсе не под его началом справно служили пушкари-бомбардиры. Ну и что из того? Генерал-аншеф — это здорово (потому как малость непонятно), а имя Раевского всякому известно — чать, песню на театре представляем, пиесу на голос кладем, тут без хулиганских неточностей (вроде фейерверкеров, что угодили в одну компанию с хозкомандой) никак не обойтись.

Элегантный сдвиг привычного (и памятного!) смысла — конструктивный принцип кимовского песенного театра. Или театральных песен. Он разыгрывает салонный романс, лагерную песню, политическую сатиру, частушку как условное представление. Подражая Высоцкому или Галичу (были у него и такие счастливые эксперименты), он, изящно означив чужое и сохранив зерно прообраза, непременно обнаруживает свое лицо. Так мы узнаем подлинного актера в разных ролях, подлинного поэта в разных жанрах. Игра спасает не только от «звериной серьезности» (а ведь развеселые «Московские кухни» — это не апофеоз диссидентства, а трагедия), но и от эгоцентричной монотонии, дурно сказавшейся на судьбах многих художников. Ким умеет и любит быть разным. И доказывает, что быть разным — удел всякого текста, всякого творца и даже всякого человека.

Поэтому Ким не боится вольничать с классикой: в его вариациях на темы Фонвизина («Недоросль»), Островского (бальзаминовская трилогия и «Доходное место»), Маяковского («Клоп») и даже — выговорить страшно — поэмы Блока «Двенадцать» трещат знакомые сюжеты, а в известных персонажах обнаруживаются новые черты. По признанию Кима, Владимир Войнович, прочитав его «Самолет Вани Чонкина», сказал: «Ну, три своих фразы я узнал». Действительно, все в мюзикле не так, как в замечательном романе, но при этом любимая мысль Войновича, его мягкая интонация, его замешанная на безнадеге вера в счастливую чонкинскую звезду остаются в неприкосновенности. Не Войнович сочинил финальную сцену, когда Чонкин, немецкий диверсант Курт и старый еврей Мойше Сталин улетают от нацистско-большевистских людоедов на покореженном самолете. Но только войдя в его мир, расслышав его мелодию, проникнувшись его чувством как своим, можно выдать прощальную песенку: Мы летим, летим, летим,/ Приземляться не хотим,/ Потому что — вот беда! — / Приземляться некуда. Вот и будем мы лететь,/ С неба на землю глядеть:/ Может, как-то где-то там/ И найдется место нам?/ Широка ты даль земная, нету краше и родней!/ Кабы ветер чуть потише, кабы люди подобрей!..

Ким бывал резким, язвительным, бьющим подлецов наотмашь (в политических песнях, которые, по свидетельству поэта, не жаловал его старший друг Давид Самойлов — а я вот очень люблю) — злым он не был и быть не хотел. Вышивая узоры по канве Фонвизина, он стремился очеловечить персонажей, что почитались монстрами — бедолагу Простакова (который, может, и не хуже умников), твердолобого Скотинина (трогательно любящего свиней — «скотину, у коей есть лицо») и даже главную интриганку, злонравную госпожу Простакову. Операция удалась — обретя способность страдать, Простакова не перестала быть страшным существом. Как не изменился в сути своей матерый чиновник Юсов (вариации «Доходного места»), пустившись в отчаянный пляс. Эх, пропади все пропадом!/ Танцуй, Аким, пляши!/ Скажи своим начальникам/ Спасибо от души/ За то, что мою молодость/ Они втоптали в грязь/ Да за науку славную/ Чужие деньги красть. Не знаю, принял ли бы Фонвизин транскрипцию «Недоросля», но мудрый Островский (всегда прячущий за «прямым» смыслом иронично удрученный подтекст) Кима должен был бы понять. Как и другой гений разнообразия, уравнявший театр с самой жизнью, а лицедеев — с людьми как таковыми, «отец наш» Шекспир, на которого Ким тоже не побоялся замахнуться. Увы, очаровательные песни, расколдовавшие грустную комедию «Как вам это понравится», в новую книгу не вошли.

Жалко, конечно, но есть три утешения. Во-первых, в продаже наличествуют и другие сборники Кима. Во-вторых, его многозвучный мир устроен так хитро, что одна песня (пьеса) непременно заставит вспомнить другую, третью, восемьдесят пятую с четвертью. А в-третьих, в книге и так много всякой всячины. И обновившиеся «Московские кухни». И очищенный от цензорского хамства «Бумбараш». И прежде неведомая «Русалка на ветвях» с самоироничным подзаголовком «пушкинская сказка», пересказать которую никак нельзя (читатель подумает «дурацкий капустник» — и много потеряет). И послесловие Станислава Рассадина «Пьеро, притворившейся Арлекином», где наконец-то в нашем забавнике открыт истинный поэт. В общем, сплошное Лукоморье. Или московская кухня. И я там был, мед-пиво пил, и корм пошел в коня…

03/09/03

Знакомые все лица

В павильонах Всероссийского выставочного центра опять очень много книг

На открытии Шестнадцатой Московской международной книжной выставки-ярмарки неожиданностей не было. О том, как бурно развивается отечественное издательское дело и как много читают российские граждане, говорили министр образования Владимир Филиппов, заместитель министра печати Владимир Григорьев, спикер Государственной думы Геннадий Селезнев, лидеры КПРФ и ЛДПР (другим партиям, видно, не до книжек). Юрий Лужков, представленный в качестве «известного писателя», сообщил, что 85 процентов российской книжной продукции издается в столице и сей факт наполняет сердце градоначальника радостью и гордостью. Чувства странные — особенно если вспомнить, что книгораспространение наше влачит жалкое существование. Немногие сильные провинциальные издательства везут товар в ту же Москву, а не в соседние губернии, из Москвы же на периферию идет преимущественно бульварное чтиво, поелику книги «умные» массовым спросом не пользуются, провинциальная интеллигенция почитается неплатежеспособной, а трудиться для редких чудаков себе дороже.