Посвящена книга А. Д. и М. В. Синявским.

Но не все же о прошлом да о политике. Наше «обозрение» как-никак, во-первых, «новое», а во-вторых — «литературное». Подтверждением чему должна служить давно обещанная и наконец открывшаяся серия Soft Wawe, «авторы которой могут радикально отличаться по стилю, эстетике и мировоззрению. Главное, что их объединяет — отказ от провокативных стратегий и упрощения языка, от стилистических и сюжетных шаблонов так называемого «интеллектуального мейнстрима». Вместо отжившей идеи литературы как навязчивого нарушения общественных табу Soft Wave предлагает идею литературы как нового понимания человека и его отношений — личных и живых — с миром и языком». Это издательская аннотация. Моя хата с краю — за что купил, за то и продал. А мягко ли качаться на этих волнах, судите сами.

Об этом человеке еще чуть-чуть. Поздней осенью 89-го, когда вы познакомились, он мог отличить по шрифту «Правду» от «Известий» без заголовков, с весьма неблизкого расстояния, при том, что плохо видел. Первое, что ты тогда заметила, — он относился к людям как бы поверх отношения к их действиям, особенность редкая среди восемнадцатилетних, и ты немедленно пожелала это свойство у него перенять — разумеется, в женском варианте. Примерно через пару месяцев тебе захотелось также обогнать его по рейтингу и сочинить стихи, достойные тех, что он писал для своих песен, в тот период преимущественно политических и блатных; но все это, по выражению, характерному для поэта и прозаика Гандлевского, дело прошлое. Сочинение зовется «Биограмма танца перед Ректантерой Флооранс», книга — «Очень спокойный рассказ», автор — Ольга Зондберг.

Если еще не укачало, предлагаю прочесть следующий фрагмент. Работы одного из «наиболее известных поэтов молодого поколения» — Станислава Львовского, изрекшего ныне с помощью «НЛО» свое «Слово о цветах и птицах».

Любой вышедший из-под пера мужчины Текст, содержащий то или иное количество отсылок к Другому, чьим автором является женщина, неизбежно может быть сочтен сексистским — вне зависимости от чьих-либо обстоятельств и желаний — в силу особенностей языка либо из-за проходящей через мужское тело пишущего плоскости аналитического дискурса. Таким образом автор (во избежание всей полноты ответственности отчуждаемый мною в третье лицо) не столько пытается оправдаться, сколько констатирует одну из тех непреодолимых очевидностей [evidence], которым плевать на common sence и на угрозы возбудить судебное разбирательство по поводу sexual harrasment. Текст называется «Чашка пустая и чашка полная в лингвистической реализации субъекта». Обложку не воспроизводим, потому как в Soft Wave они типовые. Только у Зондберг буквы синие, а у Львовского — красные.

12/08/03

Вперед, к крокодилам

О новом романе Валерия Исхакова

В финале предыдущего романа Валерия Исхакова «Легкий привкус измены» герой, незаметно промотавший вместе с тайной, ноюще привычной «как бы любовью» и саму способность любить, остается один. То есть с женой (не хуже, чем у других), приятным дружеским кругом, обычной крутовертью и мерцающим будущим, но один. «И сколько бы Алексей Михайлович ни просил меня, вездесущего автора, что-нибудь изменить в романе, сделать хотя бы финал не таким неожиданным и болезненным для него, — я ничем не могу (а на самом деле, не хочу. — А. Н.) ему помочь… Кончилась магия письма. Роман кончился, остались только слова».

Это не упражнение на тему «литература состоит из слов» — это жестокий удар по миру призраков. По миру, где обретаются вполне интеллигентные люди (не жулики и не дебилы), люди, помнящие, что такое мысль и чувство, совесть и достоинство, любовь и дружба, но помнящие об этом вообще. И живущие так, будто ворох старинных несуразностей не имеет касательства к эфемерному бытию. Другого мира Исхаков, кажется, не знает. И, подобно оптимисту из давнего анекдота, на стоны о том, что хуже быть не может, откликается почти бодро: Может! Еще как может.

«Не спрашивайте, о чем эта книга. Спросите лучше себя, о чем ваша жизнь» — эпиграф к роману «Жизнь ни о чем» («Дружба народов» №№ 7–8) подписан инициалами автора: В. И. Когда-то этими словами и сопряженными с ними призывами не быть, как все молоденькая учительница словесности наставляла компанию симпатичных отроков и отроковиц. Они послушались свою Прекрасную Даму. Они стали жить не как все. Одна из девушек, например, в девятом классе вышла замуж за учителя математики — а двадцать лет спустя, выгнав мужа, предается лесбийским радостям. Другие… Были приключения и у других — в том числе у рассказчика, старательно носящего маску интеллигента-неудачника. И у его лучшего друга, блестяще вошедшего в роль хозяина жизни. Неожиданных поворотов сюжета в романе много. Начиная с завязки, когда рассказчик, истомленный сложностями в новой семье (сменив жену, герой изводит себя сравнениями с ее отставленным мужем — крутым милицейским чином), относительным безденежьем и постылой докторской диссертацией, принимает странное предложение некоего всемогущего холдинга. И вплоть до ложной развязки, когда выполнившего задачу интеллигентного предателя «кидают» — сложным путем добытый документ (рассказ о «роковой тайне» лучшего друга) отнимает тот, кто обеспечивал безопасность нашего детектива (бывший муж нынешней жены рассказчика), а переигранный игрок, недавно получивший бешеные деньги и ждущий еще большей награды, остается с сотней долларов — «за моральный ущерб».

О том, что эта развязка — ложная, бывший мастер бального танца, бывший прокурорский работник, нынешний без пяти минут доктор юридических наук (лох, простофиля, интель ушастый) догадывается раньше, чем читатель. Охота за тайной была спровоцирована «жертвой» — успешливым бизнесменом, отцом-благодетелем города, лучшим другом-соперником рассказчика. Частью для того, чтобы обойти унюхавших гнильцу конкурентов, частью — дабы проверить приятеля. Нет, не на порядочность — Сергей Платонов (рассказчик), по замыслу Андрея Обручева (испытатель), должен был сдать кореша. Но сделать это мастерски — заставив раскрыть тайну (самому рассказчику прекрасно известную) другого. Вернее — другую. Ту самую лесбиянку, что в девятом классе вышла замуж за математика. И о ту же пору была предана рассказчиком — партнером по бальным танцам, принявшимся строить свою карьеру. А «скелет в шкафу» (желая не быть, как все, супергерой тайно обвенчался с возлюбленной; это мешает его нынешнему браку с дочерью владельца холдинга) совсем не опасен. Потому что церковь, где проходило венчание, сгорела (вместе со священником — еще одним мальчиком из той славной компании), тайная жена надежно спрятана в дурдоме (заодно отлично обустроенном), один из шаферов ловит змей в Австралии, другой… Вот другого-то и протестировали. И сочли достойным занять место начальника спецслужб холдинга. Потому что не зря дружили мальчики — и о прокурорско-бандитских подвигах интеллигентного рассказчика знала «жертва», и о его взглядах на роль адвоката, который может выдать тайну подзащитного, если она добыта из третьих рук, и о том, что все началось с предательства. Не был Сергей Платонов лохом. Как и его дружбан. Наказывают (устраняют) предателей неловких — умелых берут в бизнес.

Получив новое назначение, рассказчик спрашивает друга (шефа), каково ему было во время второго венчания — «не перед людьми… перед Ним?» И слышит в ответ: «Знаешь, Сережа, мне, пожалуй, поздно об этом беспокоиться. Я уже столько всего натворил, что там, наверху, вряд ли сумею заслужить прощение. Так что мне пора зарабатывать очки перед тем, кто распоряжается там, внизу…» А как иначе? Не спрашивал же рассказчик, что думал о Боге его друг, когда полыхала деревенская церковь (вместе со священником). Или когда проворачивалась операция «дурдом»? Ну да, священник сгорел случайно, былой возлюбленной (с наследственным психическим недугом) в комфортабельной психушке уютно, контролируемая лесбиянка (кстати, оригинальный тайный брак — ее изящная провокация) аккуратно прикармливается, еще один дружок наслаждается Австралией, о которой всегда мечтал, теперь и Сережа к делу пристроен. Какой тут Бог? И так порядок. Перед тем, как приступить к новым обязанностям, рассказчик собирается навестить австралийского друга (вовремя его подставившего). «Мне кажется, я вполне дозрел до того, чтобы барахтаться в грязи с крокодилами и держать черную мамбу за хвост. Я даже думаю, что теперь мне это понравится».

Не «теперь». Давно нравится. С той поры, когда пленившая юнцов литераторша объясняла, сколь худо быть такими, как все, сколь тосклива «жизнь ни о чем».

P. S. Есть в романе Исхакова странная ошибка. Трогательная словесница (ее «игры» с подростками подпитаны провокацией лишь самую малость) оказалась женой погибшего священника, что прежде овдовел. Чего, как известно, по канону быть не может. Странно предположить, что редкостно внимательный к деталям писатель забыл поговорку о последней жене попа. Но ведь забыл! Потому что в изломанной, блестящей и скользкой жизни ни о чем действительно возможно все. И это уже не о романе.

14/08/03

Семейное чтение

Появилось новое издание «Сандро из Чегема»

Выпускаемое издательством «Время» Собрание сочинений Фазиля Искандера (о его начале см. «Время новостей» от 21 апреля) достигло формальной середины. А также — смысловой кульминации. Из десяти предполагаемых томов теперь доступны читателю пять. Три только что и разом изданных книги — роман «Сандро из Чегема».

Почему «Сандро» — главное и лучшее творение Искандера, объяснять не надо. Как не надо рассуждать о том, все ли в чегемском смеховом эпосе равноценно, насколько необходимо было его расширение за счет сравнительно поздних рассказов и как соотносится «Сандро из Чегема» с новейшими работами Искандера. И так понятно, что в чегемиаде есть несравненные шедевры, без которых не представить себе самой строгой антологии русской прозы минувшего века («Рассказ мула старого Хабуга», «Бригадир Кязым», «Пастух Махаз», «Мужчина молния, или Чегемский пушкинист»…), а есть эпизоды не то чтобы проходные, но инерционные. И что «Бармен Агдур», «О, Марат!» или «Джамхух, сын оленя», как к ним не относись, все-таки немножко из другой оперы, тоже понятно. И что Искандер обречен пребывать в трудной и обязывающей роли автора «Сандро», а любой его опус не только обречен на сравнение с чудесными чегемскими историями, но и не обходится без их отголосков, тоже ни для кого не секрет. Все так — и все не важно. Потому что создан невероятно красивый, достоверный и — при всей экзотичности — родной русскому читателю мир. Потому что живет насмешливая и поэтичная, гибкая и стройная интонация ветвящегося повествования. Потому что если про дядю Сандро и не рассказывают анекдотов, то руководствуясь справедливым опасением — все равно так хорошо, как у Искандера не получится. Потому что за всяким словом здесь встает полноценная и фантастически неожиданная реальность, и касается это не только «предметов» или «существ» (мамалыги и вина, орехов и пастбищ, мулов и автомобилей, винтовок и медвежьих шкур), но и «понятий»: хочешь усвоить, что такое «благородство» и «низость», «смекалка» и «терпение», «труд» и «счастье» — читай «Сандро». Читай и переполняйся чуть горделивой радостью: ты занят хорошим и основательным делом, твой смех — чист и свободен, ты, пусть никогда в Абхазии не бывавший, гор и виноградников не видевший, — частица доброго и разумного мира. Увы, исковерканного и окровавленного, отнюдь не идиллического, познавшего всякое зло, но все же — доброго и разумного. Остальное — детали. У каждого — свои. По крайней мере так обстоит дело с теми, кто примерно четверть века назад был лишен счастливой возможности взять да прочесть «Сандро из Чегема» целиком, увидеть его таким, каким он был тогда.

Вот и я хочу рассказать о своем. Одно из самых сильных моих литературных впечатлений возникло до правильного знакомства с текстом. До прочтения. Речь идет, как легко догадаться, о «Пирах Валтасара», в СССР, разумеется, к читателю не допущенных.

Когда это было? Явно после 1973 года, когда кастрированная версия «Сандро» появилась в «Новом мире» (роман я знал). Но немногим позднее, в университет я поступил в 1974 и курсу ко второму-третьему стал достаточно активным читателем самиздата. Тут же другая история. Добытчиком был не я, а мои родители, которые пошли в гости к старинным близким друзьям.

Пошли и пошли, а я дома остался. Или тоже куда-то отправился — уже не помню. Помню, что утром мама сказала: «Как жаль, что ты вчера не пошел с нами. Мы там читали такое…» И дальше «Пиры Валтасара» были мне пересказаны. Я услышал все. И как дядя Сандро проходил охрану, и про секретарей райкомов западной Грузии с поднятыми бровями, и про Ворошилова, тянущегося к поросенку, и про Калинина, игриво отворачивающегося от сталинского поцелуя, и про Сандро, летящего с закрытым лицом к Сталину, и про «народ сажал», и про неумеющую танцевать жену Берии, и про стрельбу Лакобы по повару, и про песню о черной ласточке и мечты Сталина о счастливой сельской жизни, и про одаривание артистов барской жратвой, и про роковую встречу мальчика Сандро со страшным человеком на нижнечегемской дороге… Умом понимаю, что не могла мама воспроизвести большой рассказ слово в слово. Да и папа какие-то детали по ходу дела припоминал. Но встреча — настоящая встреча — с чудом случилась именно в то утро. Я даже не слишком расстроился от того, что оригинал от меня ушел. (Может, надолго. Может, навсегда. Не знал я ни о своей уже скорой причастности к самиздату, ни о том, что «Сандро из Чегема» можно когда-нибудь будет купить в обыкновенном магазине.) Был чистое восхищение — весельем, смелостью, честью, свободой. Как у родителей, которым, конечно, посчастливилось больше.

Довольно скоро досягнули и меня листки папиросной бумаги с текстом Искандера. Кажется, потом и ардисовская книжка попадалась. А когда в конце восьмидесятых «Сандро» наконец-то издали в отечестве, за трехтомник «Московского рабочего» заплатил я книжному спекулянту изрядную по тем временам сумму. (Кажется, чуть раньше вышел здоровенный томина в ярко-красной обложке. Его не купил — видно, в тот момент без денег был. Впрочем, тогда все происходило стремительно.) «Пиры Валтасара» я перечитывал много раз. С тем же радостным чувством.