И вероятно, иначе быть не могло. Потому что все авторы книги — бойцы той же армии. И «Самиздат Ленинграда» для них не история, а судьба. Вячеслав Долинин с 1960-х годов занимался распространением самиздата, собирал информацию для «Хроники текущих событий», печатался в журналах «Сумма», «Часы», «37», в 1982 был осужден по 70-й статье на 4 года лагерей и 2 ссылки… Борис Иванов (его перу принадлежит включенная в книгу концептуальная статья «Литературные поколения в ленинградской неофициальной литературе») уже в 60-х составлял письма протеста и собирал подписи, участвовал в работе ряда неформальных объединений, был основоположником и редактором журнала «Часы», соучредителем и лауреатом легендарной премии Андрея Белого… Борис Останин, расставшись в 1972 с государственной службой и научной карьерой, двадцать лет работал то сторожем, то истопником, был соредактором «Часов», одним из основателей Клуба — 81, организатором неформальных конференций, посвященных новому искусству, и при этом азартно переводил Ионеско, Камю, Кастанеду, Тибетскую книгу мертвых… Дмитрий Северюхин (им осуществлена общая редакция энциклопедии) публиковался в «Часах», составил словарь «Художники русской эмиграции», занимался историей русского футуризма… Несходство этих четырех судеб очевидно — и так же очевидна их зарифмованность. Как очевидно стремление авторов сочленить, зарифмовать, свести в едином узоре обычное и невероятное (как всегда бывает) разнообразие личностей, прикосновенных к самиздату Ленинграда. Порой интересных вовсе не тем. А порой — и просто неинтересных.

Не надо спрашивать, мыслима ли питерская подпольная культура в отрыве от московской провинциальной. И о том, сколь крепко сцеплен самиздат с либеральной «дозволенной» словесностью — тоже не надо. И о болезненных (во всех смыслах) изгибах существования в подполье — тоже. «Правильные» ответы авторы знают лучше, чем мы. (Все «законные недоумения» легко обнаружить в книге, чей пафос прямо им противостоит.) Знают, потому что прошли сквозь ад, который теперь кажется потерянным раем. Их право, их дорого стоящий выбор, их судьбы. Нас там не стояло.

06/08/03

Хоть профессию меняй

«Литературная газета» и «Русский журнал» — издания во всем разные. Авторы у них разные, читатели, структура, направленность, тон… Одно сходство — и в «ЛГ», и в «РЖ» нынче шипят дискуссии о литературной критике. В который раз выясняют, сколь сие занятие гадко. И несостоятельно. И обречено. Если уже загубившие словесность носители вредной профессии быстренько не перестроятся. Приняв в закон рекомендации очередного дискуссанта.

Хороша или дурна наша критика в целом, я не знаю. И знать не хочу. Мутных опусов всегда больше, чем питающих душу и стимулирующих мысль. Так и с романами дело обстоит, и со стихами, и с, извините за выражение, эссе. Из чего не следует, что разумные (и даже замечательные) образцы всех жанров отсутствуют как класс. Другое интригует. Если критика так убога, то как сумела она угробить белую и пушистую литературу? И еще. Если критика помирает (или уже померла), то зачем вокруг нее огород городить?

Вообще-то ответы я знаю. Не бином Ньютона. Сколько существует литература, столько ее отменяют. Кто-то — чтобы сформировать новую, кто-то — дабы о себе заявить. Одно другому не всегда мешает. И с критикой (неотъемлемой частью словесности) та же песня. Не ново и недовольство «творцов» «зоилами» — знамо дело, «обслуживающий персонал» должен знать свое место. Спасибо, знаю. Только не худо бы и автору, взявшемуся наводить «порядок в танковых частях», знать, что, принявшись за это дело, он перестает быть романистом или песенником и превращается в критика. Профессионального или не шибко — это уж как получится. А критику, оглушающему коллег зычным кликом «Всех убью — один останусь», не худо помнить: живучи в стеклянном доме, не надо бросаться камнями.

Мечты, мечты! Прологом дискуссии в «РЖ» стала опубликованная несколько месяцев назад статья славного прозаика. Об имени его умолчу — не этой статьей сильный и живой писатель интересен. Такие инвективы могут исходить и от мастера, и от графомана. Тут есть «личное» (обида, гнев, жажда «справедливости»), но нет личности. Зачиналась статья так: «Искусство само знает себе цену. Во времена Сервантеса и Шекспира не было литературных критиков, а “Дон Кихот” и “Гамлет” от этого не стали хуже».

Милое дело. Предположим, критиков во времена Шекспира и Сервантеса не было. (Были, но оставим филологическое занудство.) Ну и что с того? Стали в силу отсутствия критиков лучше многочисленные творения современников Шекспира и Сервантеса, чьи имена ныне известны лишь узким специалистам? Неужели автор думает, что, если все критики (от старейшин цеха Андрея Туркова и Вл. Кардина до юнцов-дебютантов из «Книжного обозрения») завтра улетят на Марс или пойдут торговать цветами, он станет лучше писать? Или что его тут же возлюбит миллион читателей? Ох, сомнительно. Может, в первую неделю полегчает. Что говорить — сталкиваться с напраслиной или тем, что напраслиной кажется, обидно. (По себе знаю.) Только ведь пройдет неделя, откроет наш автор какую-нибудь газету и прочитает о себе такое, что мало не покажется. Только подписан текст будет не критиком, а прозаиком. Или поэтом. Или «читателем». Потому как свято место пусто не бывает: слово предполагает отклик.

Просится на язык поговорка о плохом танцоре. Только однобока она, как всякая похабная шутка. Во-первых, наш критикоборец «танцор» совсем не плохой. Во-вторых, критики ему не столько мешали, сколько помогали. Имею в виду не тех, кто поддерживал (хотя и такие есть), а тех кто язвил, вольно или невольно побуждая искать новые творческие решения. В-третьих, чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

Мне не нравится моя сегодняшняя колонка. Век бы таких не писать. Весь дискуссионный сыр-бор кажется мне неприятным симптомом. Не недугом, а именно симптомом, вроде скачка температуры. Да, литераторам свойственна рефлексия, но когда она выходит из берегов, это значит, что худо с литературой. Что говорить не о чем. Что событий (поводов для реальных споров) мало. Так оно и есть. Все чаще вспоминается гениальная формулировка: «Не смотри этот фильм — я его уже смотрел».

Вот и я «уже читал». К примеру, роман Александра Иванченко «SVEDENBORG (Отдельная жизнь гениталий)» («Урал», №№ 1—4). И даже, ознакомившись с первым фрагментом, обещал высказаться подробно. Хотя напечатанный в январе текст вызывал ровно два чувства — недоумение и отвращение. «Смирись, — сказал я себе. — Дочитай. Это же Иванченко! Он «Автопортрет с догом» написал. И «Монограмму». Даже если это неудача, то неудача ищущего и страстного художника. В ней должен быть некий смысл». В феврале читал, в марте… В апреле проглядывал по диагонали, давясь от скуки и сдерживая тошноту. Те же, что в январе. Потому что размазывать на сотни страниц гениальный «Нос», разбавляя его трехкопеечной философией и мутной чернухой, — это пошлость. А что Нос у Гоголя не совсем «нос», не Иванченко открыл. И дело тут не в том, что Иванченко «замахнулся на классика», а в том, что получили мы нудный и противный пшик. О коем я обязан информировать читателя.

Информирую. Повесть Владимира Маканина «Без политики» («Новый мир», № 8) я тоже прочел. Выигрывает она у романа Иванченко по одному пункту — много короче. Всего полста страниц. Потенция-импотенция, лунный свет и Белый дом (в октябре 93-го), наркота, стрельба, кровища. Старческая нежность. Она же высшая мудрость. Матерок к матерку ладно лепится. (И много скобок. Коротких. С нажимом.) И я должен это обсуждать? Обставляя оговорками, от любви к Маканину? (Ну да, прежняя проза не похужела.) Или спихивая писателя с парохода современности? Не хочу. Выражаясь в духе «аполитичной» повести, ну и пусть себе плывет… Блуждает при луне. Пялится на лощеных барынек-наркоманок. И разозлиться-то не могу. Как пели мы в юности даже грабить неохота — хоть профессию меняй.

Похоже, пора. Не соответствую. Вот Сергей Чупринин («Знамя» № 5), отметив нашу с ним литературную близость, сообщает, что не готов меня считать экспертом: «раз и навсегда разместив в центре своего мироздания Марину Вишневецкую, Алексея Слаповского и Андрея Дмитриева, он слишком уж — для эксперта — мирволит своим фаворитам и слишком уж предвзят по отношению к их потенциальным конкурентам». Узковат вышел «центр моего мироздания»! Куда подевались Ольга Славникова и Сергей Солоух, Нина Горланова и Александр Хургин, Ирина Полянская и Афанасий Мамедов, Алан Черчесов и Владимир Курносенко, Валерий Исхаков и Андрей Геласимов? Им ли я не «мирволил»? Или — коли о «старших» говорить — Борису Екимову, Анатолию Найману, Леониду Зорину, Александру Чудакову, Георгию Владимову? И моя ли вина, если «Долог путь до Типперери» Владимова, «Мария из Магдалы» Светланы Василенко, «Свечка» Валерия Залотухи, «Чаровщина» Олега Павлова знакомы мне (и всему читательскому миру) только по из году в год повторяющимся анонсам? Я жду эти сочинения. А от некоторых авторов, в том числе любезных Чупринину, действительно — увы — ничего не жду. (Имена опускаю: рад буду ошибиться.) Но не сошелся же на них свет клином! Не станут они лучше (хуже) писать от того, что один критик им «мирволит», а другой — нет. У каждого свои предпочтения. Со временем меняющиеся. Я не раз крупно промахивался. И наверняка еще промахнусь.

Беда не в том, что критики «мажут». Беда, когда, прочитав долгожданную вещь ценимого тобой писателя (тех же Иванченко и Маканина), думаешь об одном — куда бы спрятаться? Когда, одурев от «эквивалентов» прозы и стихов, смекаешь — как бы сменить профессию? Когда перестаешь ждать. И включаешься в «дискуссию о критике» — пишешь колонку, множа энтропию. Потому что лишен возможности сделать свое дело — сказать читателю: это — читай!

11/08/03

Вездесущее «НЛО»

Среди многочисленных «разноцветных» персонажей энциклопедии «Самиздат Ленинграда» (о ней см. «Время новостей» от 6 августа) значится и Крусанов Андрей Васильевич, родившийся в Ленинграде в 1958 году, закончивший в 1981 Технологический институт, с 1981 года занимающийся историей вообще и историей русского литературно-художественного авангарда в частности. Исследование «Русский авангард. 1907–1932. Исторический обзор» Крусанов завершил на излете самиздатской эпохи — в 1990-м году. Прошло всего шесть лет и был напечатан первый том, посвященный «боевому десятилетию». О том, что случилось с авангардом в еще более боевые годы — 1917–1921 — рассказывает том второй, состоящий из двух увесистых книг, зовущийся «Футуристическая революция» и открывающийся эпиграфом из Маяковского — Да здравствует политическая жизнь России и да здравствует свободное от политики искусство!

Оценивать концептуальную значимость капитальной монографии имеет право только исследователь, пропахавший тот же огромный материал, что использован Крусановым. У честного профана голова от одного оглавления кругом идет. А если в примечания заглянет (на две книги — свыше 250 страниц большого формата; и все мелким шрифтом), то уж вовсе пиши пропало. Охвачено все: отношения с властью и политические игры, поэзия и театр, разрушение памятников и уличные действа, живопись и музыка, ничевоки, биокосмисты, беспредметники и прочие фуисты. География — от двух столиц (первая книга) до самых до окраин, от Архангельска до Тифлиса, от Витебска до Владивостока. Потому что левое искусство гуляло повсюду — шумя митингами, пугая обывателей, круша старье, громоздя новье — и оставляя свои следы в газетах, журналах, стенограммах, мемуарах и прочих источниках, сверхщедро цитируемых Крусановым. Жизнь кипела вовсю, вплоть до того, как пробил неизбежный час «великолепного одиночества» — так называется последняя глава второго тома, предваренная словами Николая Пунина: Нас гнали и будут гнать не потому, что мы антибуржуазны, или, напротив, буржуазны, а потому, что мы обладаем даром творчества, и никакая посредственность, будь она архи-коммунистична, нас терпеть не может. О том, как авангард доживал свое при год от года крепчавшей большевистской власти, будет рассказано в третьем томе. Вероятно, «НЛО» и его издаст.

От истории искусства (впрочем, очень тесно сплетенного с большой политикой) перейдем к просто истории. Что в духе нынешней гуманитарной моды. Лазарь Флейшман, профессор Стэнфордского университета, автор классических работ о Пастернаке (одна из них — «Борис Пастернак в двадцатые годы» — к счастью, наконец-то в этом году опубликована в России) написал книгу об одном из самых успешных и отвратительных дел нашего славного ЧК — «В тисках провокации. Операция «Трест» и русская зарубежная печать».

Печать, как и следовало ожидать, не только пребыла в тисках провокации (кто же их в ту пору избежал?), но и всячески ей способствовала. Без информационного гвалта (наращивающего обороты по собственным законам) невозможно было на протяжении нескольких лет поддерживать созданный чекистами фантом — мощную антисоветскую организацию, якобы контролирующую чуть не всю Россию, чутко улавливающую истинные настроения масс и готовую со дня на день аккуратно устранить большевиков и взять власть. О том, что могучий контрреволюционный центр — плод лубянской провокации, задумывались многие вожди эмиграции. Задумывались — и продолжали контакты с чекистскими эмиссарами, которые умело сеяли раздор в белом стане, стравливали лидеров, содействовали расцвету «прелюбодейства мысли» — словом, ковали победу мировой революции.

Операция «Трест» с предательств и провокаций начиналась, ими держалась, ими же, когда вообще-то шарманку можно было и свертывать, кончилась — один из ключевых участников чекистской игры Александр Оперпут перебежал на Запад. Дабы сперва политические игроки, а потом и историки ломали голову над неразрешимой проблемой — а не является ли этот побег и разоблачение чекистской затеи еще одним ходом всемогущей Лубянки? Оно, конечно, занимательно. Как и вопрос о том, в какой именно момент оборотень Оперпут действовал «по убеждениям», в какой — спасал шкуру, а в какой — просто забавлялся, претворяя жизнь в рискованную игру? Как и все строго документированное исследование (обильно используются архивные материалы, из и меж газетных строк извлечен максимум информации). Читается как качественный детектив. А слог уж явно лучше, чем у лоточной беллетристики и множащихся паранаучных опусов о «тайнах ЧК». Одна беда — кровью пахнет. Сломанными судьбами. Низостью. Как любая — самая что ни на есть забубенная и артистичная — провокация.