25/07/03
Тридцать три капли
«Октябрь» (№ 6) открывается сочинением Светланы Чураевой «Последний апостол. Повесть о необычайных приключениях апостола Павла». Автора, участницу Второго форума молодых писателей, восторженно рекомендует не кто-нибудь, а сам Владимир Маканин. «Удивителен и герой этой повести, апостол. Евангельская проблематика плодотворна, если писатель талантлив. Леонид Андреев… Бунин… Булгаков… И это лишь сразу вспоминающиеся русские авторы. А сколько еще иноязычных!» Да уж, достаточно. Новый Завет ныне сочинение общедоступное. Как и «Мифы народов мира». (У Чураевой будущий апостол на пути в Дамаск не только видит и слышит Христа, но и встречается с компанией скандинавских божеств. Потом еще Агасфер появится.) Как и унылые кощунственно-рационалистические трактовки евангельских событий. (У Чураевой Иисус — незаконнорожденный. Свеженькое соображение.) Как и вялые поиски скрытого смысла Благой Вести. Разумеется, Чураева переиначивает Деяния апостолов. «А палаточник Савл, он же Павел, человек, увидевший воскресшего Бога, ушел пешком в Тарс. И оставался там четырнадцать лет, шил палатки и беседовал с людьми». Наверно, ей кажется, что так лучше. И, как следует из предисловия Маканина, не ей одной. «Проза Светланы Чураевой — внешне легкая, но одновременно тонкая, выверенная в каждом слове — оптимальная проза для читателей наших дней». С классиками спорить не положено: сказал оптимальная — значит оптимальная. Жаль, что прочие журнальные публикации такими авторитетными комментариями не сопровождены.
Хотя публикация «романа-мартиролога» Юрия Арабова «Биг-бит» («Знамя», № 7) еще не завершена, общий контур этого затянутого не то ностальгического, не то изживающего ностальгию этюда вполне ясен. История отечественной битломании (юный герой открывает запредельный мир ливерпульской музыки — слушает, кайфует, имитирует, рассвобождается) перемежается эпизодами из жизни Джона, Пола и компании. Политика, ирония и советский быт по вкусу. Сцену беседы Брежнева с Андроповым (развитие любимого мотива «маразм крепчал») читать как-то неловко. Потому что — не смешно. Не говоря о том, что не ново. Собственно мемуарные фрагменты несколько живее. Но мне интереснее читать просто воспоминания — будь то третья часть «Записок пожилого человека» Лазаря Лазарева (их начало печаталось «Знаменем» в 1997 и 2001 годах) или короткий эссеистический триптих Елены Холмогоровой «Мы все учились понемногу…».
Завершена публикация переписки Лидии Чуковской и Давида Самойлова. Процитирую последнее (10 февраля 1990) письмо поэта: «Трудно радоваться, что “нас призвали всеблагие, как собеседников на пир”. Тем более что на пиру водку продают по талонам, а закусывать почти нечем. Да, выпало нам жить при последнем акте исторической драмы. Боюсь, что не только героям, но и статистам достанется. Шекспир разработал все три варианта финала трагедии — погибают положительные герои, наказано злодейство и — все погибают, как в «Гамлете». Не явится ли к нам Фортинбрас? От всего этого не уйдешь, и события тянут из угла на форум. Даже в тихом Пярну меня постоянно тянут — то статью написать, то выступить. Выбрали даже председателем одного из русских культурных обществ. На этом основании я сделал хоть одно культурное дело: организовал вечер памяти Пастернака в Таллине 23 февраля. А в Пярну пока заказал литургию местному попику. Вероятно, в церкви соберется вся тощая местная интеллигенция». На том пастернаковском вечере Самойлов и умер.
Несомненная удача «знаменской» книжки — статья Николая Работнова «Постный модернизм». Так спокойно, твердо и без истерики говорить о культе «безумия» и прочих недугах «продвинутого» стихотворства могут теперь только люди, свободные от корпоративной повязки — не литераторы, сберегшие в душе подлинное чувство поэзии.
Поэзия представлена в журнале тремя подборками — «Начальнику хора» Александра Леонтьева, «Ветер, смешанный с пылью» Михаила Синельникова и «Созвездие спящих детей» Светланы Кековой. Заключительное стихотворение Кековой привожу полностью.
Над изгибами рек, над вершинами гор/ над земной красотой несказанной/ виден ласковый свет,/ слышен ангельский хор — /он звучит над Россией осанной./ — Мы зимой ледяные алмазы граним/ и, когда зажигается Вега,/ опускаем на грудь среднерусских равнин/ вологодское кружево снега./ Здесь в России истерзанной так повелось — / снег ложится на мертвые лица…/ Столько крови невинной уже пролилось,/ что слезам невозможно не литься./ Божий храм осквернен, дом родимый сожжен,/ Кровь Христова смешалась со снегом…/ Только Божьим смотрением мир окружен, — / так вода ограничена брегом./ Пусть плетут кружевницы свои кружева,/ ангел жив над кремлевской стеною,/ он неслышно поет, что Россия жива,/ как земля под корой ледяною.
Другая подборка Кековой — «Пленение инеем» — помещена в «Новом мире» (№ 7). Там же — «Непобедимый», цикл-плач Ольги Ермолаевой, посвященный памяти Юрия Беличенко. Не цитирую, потому что здесь отрывать одно стихотворение от другого — невозможно.
С удовольствием рекомендую два рассказа Нины Горлановой и Вячеслава Букура — «Золотая половина» и «Пока дождик без гвоздей». Рассказы, конечно, узнаваемые — с той же фирменной терпкой сентиментальностью, с той же пощипывающей надеждой, с тем же предчувствием катастрофы, что напряженно ратоборствует с выстраданным оптимизмом. Но соавторы, и повторяясь, ухитряются сохранить свежесть — слова, сюжета, характера, взгляда на мир.
Увы, не могу сказать подобного о «Кенингсберге» — уже третьем за этот год романе Юрия Буйды («ое животное» печатался в «Октябре», «Город палачей» — в «Знамени»). Вполне адекватную характеристику нынешней прозе Буйды дает сам писатель — на первой же странице своего фантасмагорическо-детективного, любовно-философского, лирико-документального (и еще много какого) творения. «Бичи шумели и пили пиво с «мальком», разливая водку в кружки, и на спор выжимали из опорожненной бутылки последние капли. Чемпионом был огромный молчаливый парень по прозвищу неуловимый Джо с вытатуированным на лбу пауком: он выжимал из пустой бутылки ровно тридцать три капли».
Конечно, это не только про Буйду после «Ермо» и «Прусской невесты». Это про слишком многих. И не только прозаиков.
Лучшая вещь месяца — первая часть романа Валерия Исхакова «Жизнь ни о чем» в «Дружбе народов» (№ 7). С нетерпением (и не без тревоги) жду развязки. Здесь же интересны фрагменты книги Валентины Чемберджи «О Рихтере его словами» (комментарии излишни) и помещенные под рубрикой «Нация и мир» «Сербские притчи» Ксении Голубович — чрезвычайно навороченные, но местами и впрямь неожиданные и острые «путевые впечатления» сочинительницы, родившейся и выросшей в России и побывавшей на своей исторической родине.
29/07/03
Еще один Не-букер
Литераторы обзавелись новой наградой
Яснополянский музей-заповедник и компания Samsung Electronics учредили новую литературную премию. Называться она будет «Ясная Поляна». Денежное содержание — 20 000 долларов (номинация — «За выдающиеся творческие достижения в области русской литературы») и 10 000 долларов (номинация — «За лучший творческий дебют»). Появление новых наград приурочено к 175-летию Льва Толстого, вручат их в светлый день 9 сентября. Несколько раньше — 20 августа — станут известны номинанты, на выдвижение и «просев» которых отводится, как нетрудно заметить, меньше месяца. Что, признаться, несколько странно.
Особенно если учесть, что разосланный по СМИ пресс-релиз не сообщает, кому именно (писателям? критикам? творческим союзам? журналам? издательствам?) доверено представлять высокому жюри сочинения, в каковых наличествуют «неоспоримые художественные достоинства текста, общечеловеческие моральные ценности, гуманизм, культурная, религиозная и нравственная терпимость». Точно так же неясны временные рамки — говорится лишь, что на премию могут претендовать произведения, прежде не номинировавшиеся. То ли на «Ясную Поляну», то ли на какие-либо премии вообще. Не оговаривается и возможность посмертного награждения. А то бы как хорошо: 20 000 долларов — Толстому (по совокупности заслуг). 10 000 — ему же (за повесть «Детство», которая безусловно всем дебютам дебют). После чего можно о премии забыть до лета 2028 года, когда встанет вопрос о двухсотлетии автора «Войны и мира». Ибо о периодичности награждений (ежегодно? раз в два года? в десятилетие?) нам тоже ничего не сообщают.
Сама по себе расхлябанность пресс-релиза в общем-то извинительна (благое же дело замыслено), однако за сочетанием высокого пафоса и небрежения процедурой просвечивает вполне определенная тенденция. Крупных (и худо-бедно раскрученных, в той или иной мере общественно значимых) литературных премий в России не так уж мало (Государственная, Пушкинская, «Триумф», обычно выделяемый и писателю, «Букер — Открытая Россия», Александра Солженицына, «Национальный бестселлер», имени Аполлона Григорьева, имени Белкина, имени Юрия Казакова и др.). Каждая из них строится по некоторым более или менее внятным принципам, каждая стремится к выявлению собственного лица, каждая постоянно и энергично возбраняется за «неправильные решения». В таком контексте появление «еще одной» награды — это сильный жест, означающий: мы пришли и наведем наконец порядок. Беда в том, что «порядок» в данном случае полностью покрывается этим самым «мы». Кроме, извините уж, пустых слов о «художественных достоинствах» и «моральных ценностях» (много вы видали премий за «антихудожественность» и «злокозненность»?), из пресс-релиза можно узнать лишь о том, что награждаться будут «традиционные литературные формы» и что награждать будет жюри (вероятно, единое на все времена) под председательством прозаика Анатолия Кима, в состав которого входят критики Лев Аннинский, Павел Басинский и Игорь Золотусский и директор яснополянского музея Владимир Толстой. Если вынести за скобки сверхпластичного Аннинского, то мы видим весьма сплоченную и однонаправленную команду. Равнодушие учредителей к «формальностям», минимальные сроки и монолитность судейской коллегии подводят к мысли: вопрос о лауреатах вчерне решен. Как? — не знаю. И, признаться, не очень хочу знать. В конце концов хозяин — барин! Пока этот девиз кажется мне куда более подходящим для новорожденной премии, чем избранный учредителями толстовский — «Слово есть поступок…»
Впрочем, лучше дать премию любому достойному писателю (а недостойному вовсе это жюри не даст — тут другие проблемы), чем оставить наградные деньги в самой лучшей корпорации (холдинге, компании, банке).
29/07/03
Бойцы вспоминают минувшие дни
Воздвигнут памятник неофициальной культуре Ленинграда
Изданный «Новым литературным обозрением» том «Самиздат Ленинграда. 1950-е —1980-е» по праву именуется «литературной энциклопедией». Хотя о подпольной питерской культуре второй половины XX века написано совсем не мало, будущему исследователю никак не обойтись без трех основных разделов увесистого тома — «биографического словаря» (он, естественно, занимает большую часть книги), «перечня изданий, групп, акций» и увлекательной «хроники событий», имевших место между смертью Сталина и приходом свободы. Замечателен и фотораздел «Самиздат в лицах». Тут несчастье (ни в какую энциклопедию не вобьешь портреты всех ее персонажей; да и не все добудешь) помогло счастью: резко индивидуалистическая, в большей или меньшей мере ориентированная на модернизм, неофициальная культура могла существовать лишь как «общее дело частных лиц»: перемещение фотографий в отдельный блок, чередование портретных и групповых снимков выразительно свидетельствуют об этом родовом свойстве всякого андеграунда.
Энциклопедия — жанр беспристрастный, предполагающий чистую фактографию и бегущий оценок. Но так бывает только в теории — на деле же любой словарь утверждает ценности своих составителей и стоящей за ними референтной группы. Поздние советские энциклопедии, в особенности «тематические», вроде «Мифов народов мира» или Словаря русских писателей, формировались в процессе ожесточенной, хотя и не слишком зримой стороннему наблюдателю, борьбы «хозяев» — носителей и охранителей партийной идеологии — и «работников», не только авторов, но и издательских редакторов. Сейчас о такой борьбе речи нет — власть (пока!) не слишком интересуется шевелением гуманитарной мысли, а независимые издательства (в том числе «НЛО») публикуют тех авторов, что им близки. Что, разумеется, прекрасно, хотя и вносит в энциклопедические сюжеты свежие обертоны.
Никакой беспристрастностью в «Самиздате Ленинграда» и не пахнет. Восхищение талантливыми свободолюбцами и гнев на их гонителей, радость от давних побед и безысходная скорбь по загубленным и искалеченным человеческим судьбам слышатся едва ли не в каждой словарной заметке, посвящена ли она тем, кто сейчас почитается классиком (Ахматова, Бродский), или извлеченным из глухой безвестности поэтам, прозаикам, эссеистам и публицистам. Присущее и традиционным справочникам «выравнивание объектов» здесь становится особенно энергичным и целенаправленным: гении и графоманы, мученики и провокаторы, люди, случайно свернувшие на опасную дорожку, и те, кто сознательно торил тропу, мечтая превратить ее в магистраль, на какое-то мгновение теряют различия (четко в словарных статьях обозначенные!) и предстают солдатами (от рядового до фельдмаршала) единой армии. Так энциклопедия превращается в апологию.