Провокатор-палач, задумавший и раскрутивший "преступление" Джулии и Уинстона, не зря втолковывает подопечному: дважды два – не четыре или пять, а сколько надо. Нет ни истории, ни языка, ни логики, ни совести, ни самой материи (поэтому человек должен физически страдать, а "фантомный" вождь живее обреченного Уинстона). "Правды" не может быть по определению (потому война и зовется миром, а пытка – любовью). "Подлинная" картина мира запечатлена в книге Гольдштейна, которую написал коллектив О’Брайенов. Дочитать ее невозможно, а знакомство с ней (результат провокации) всегда ведет к преступлению. И наказанию, отбирающему у человека последнее. "Полюбить" Старшего Брата можно лишь после отречения от того, что называлось любовью в доновоязовскую эру (поэтому Джулия и Уинстон должны предать друг друга). Людям "1984" надлежит отказаться разом от плоти и духа. Потому что и пробуждаются дух (поиск истины) и плоть (физическое влечение) одновременно. А пробудясь ведут к книге Гольдштейна – далее со всеми остановками (включая камеру 101) и заранее известный конечный пункт. Уинстон и Джулия признают себя покойниками еще до пыток – в миг ареста, последовавшего за чтением Гольдштейна и плотским единением.

Читая "1984" в скверном переводе на слепой фотокопии (лет примерно за восемь до роковой заглавной даты), я кожей чувствовал: все, уже покойник. Потому что правда – это ложь, книга Оруэлла – книга Гольдштейна, а голодного самца крысы, что вгрызется в мое лицо, не перенести. Никому. И "надежда на пролов" - морок. И история меняется по воле "внутренней партии". И, как писал Булгаков, "Капитанскую дочку" сожгут в печи. Уже сожгли.

Нет, Оруэлл вовсе не учит мужеству. Он знает, что человеку положен предел. Он бьет в самое больное место, он крушит самоуверенного читателя, полагающего, что спастись можно любовью (стихами, работой, садоводством – любой нормальностью), он швыряет тебя в ад (ни милости, ни раскаяния – одно отчаяние, то есть небытие). Он, любя человека, не оставляет и толики надежды. Для чего? Да для того, чтобы, очнувшись от дурмана достоверности, ты почувствовал: 1984 год еще не наступил (за окном какая-то жизнь теплится), но свалиться может в любой миг (ведь распознал ты знакомое, свое в сером кошмаре). И тогда будет поздно – ничто не спасет. Так будь человеком, покуда можешь. Сопротивляйся смерти (люби, думай, выбирай), пока жив.

Остальное – включая обоснованные счета бесчеловечным интеллектуалам и наивные надежды на простецов, больные отношения с традицией и мечты о хорошем социализме – частности.

24/06/03

О главном — позднее

Все привычно. В «Новом мире» (№ 6) завершилась публикация повести Валерия Попова «Третье дыхание», каковое, кажется, все-таки обрел герой-повествователь. К тому, что писал о первой части этой истории (см. «Время новостей» от 20 мая), добавить нечего. Рассказ Марины Палей «Вода и пламень» (экзистенциальные вибрации трепетной героини на фоне маленького немецкого городка, где бассейн расположен между двумя кладбищами, а похороны пожарника становятся крупным событием) вполне соответствует нынешней (послероссийской) манере талантливой писательницы, чья единственная творческая проблема — что с этим самым талантом делать. Ольга Новикова занятно рассказывает о своих знакомых. Хотя перед нами фрагменты строящегося цикла «Вымыслы», распознать яркую деятельницу арт-рынка и ее первого мужа, чуть было не совершившего очередной мини-переворот в русской поэзии («Женщина и ее проекты») совсем не трудно, а экстравагантно-демонического героя «Поэта и Питера» — совсем легко. Интеллектуально-артистической тусовке будет о чем поговорить. Кстати, в «Звезде» (№ 4) опубликован «Третий роман» Новиковой; он же, вкупе с первым и вторым, то есть «Женским…»и «Мужским…», только что издан в «ОЛМА-Пресс» под общим титулом «Приключения женственности» — и здесь тоже кое-кого из персонажей «разгадать» можно.

«Проамериканская» статья Кирилла Якимца («Окно в Америку»; никуда не денешься — американизироваться надо, но по-умному) уравновешена антиамериканской статьей Анны Арутюнян («Стеклянный занавес Америки» — прелести политкорректности и мультикультуральности, тоскливое загнивание образования и гуманитарного знания). Оба сочинения вполне «правильны» и до запятой предсказуемы примерно со второго абзаца. Новым экспонатом «Литературной коллекции» Александра Солженицына стал Давид Самойлов. Очерк о нем, по моим ощущениям, не только пристрастен, но и минует саму суть самойловской поэзии (и судьбы). Одно из двух: либо я здесь чего-то не понимаю (хотя вникать в мысль Солженицына и высоко ее ценить вроде бы привык), либо Солженицын совершенно не понимает Самойлова. Может, и предсказуемо (по мне — нет), а все равно печально. Ну а Алла Латынина («Пора гасить костры») строго и пафосно вычитывает мораль Станиславу Рассадину за умную, горькую и благородную книгу «Самоубийцы» (М., «Текст», 2002). О рассадинском прощании с «советской литературой» я своевременно не написал (хотел, но не «вытанцевалось»), о чем очень жалею. Теперь жизнь дала повод (пусть грустный) обратить внимание читателей на «Самоубийц». Что же до статьи Латыниной, то давно не испытывал столь сильного желания затеять полемику. Которой, впрочем, здесь совсем не место. Остается лишь указать на это эссе (читать и обдумывать его стоит), добавив сакраментальное: «Баба Яга (Андрей Немзер) — против». По сути, а не из-за давней приязни к Рассадину — к Латыниной тоже отношусь с симпатией.

Все привычно. Получив Государственную премию и соорудив в предыдущем томе «другую историю литературы» (точнее — целый ворох «как бы других» историй), «Новое литературное обозрение» (№ 60) поминает крупным блоком материалов недавно скончавшегося философа, законодателя интеллектуальных мод Пьера Бурдье (1930–2002). Здесь укажем на переводы из Бурдье («Исторический генезис чистой эстетики», «Эссенциалистский анализ и иллюзия абсолютного»), вступительную статью подготовившего этот раздел Александра Дмитриева «В свете нашего опыта»: социоанализ Пьера Бурдье и российское гуманитарное сознание» и работу Сергея Зенкина «Теория писательства и письмо теории, или Филология после Бурдье». (Напомним, что все «другое» в «НЛО» приходит с громогласным восклицанием После!) Привлекают внимание разделы «Гомер в истории русского литературного сознания XIX–XX веков» (статьи Марии Майофис о подзабытой поэме Гнедича «Рождение Гомера» и Ильи Виницкого о Жуковском, перелагающем «Одиссею» на фоне германской революции 1848–49 годов) и «Детское чтение советской эпохи: несоветский взгляд». Ну и «Хроника современной литературы» имеется — с многомудрыми величаниями Елены Шварц, Алексея Цветкова, Александра Гольдштейна, Асара Эппеля и Николая Кононова.

Все привычно. Книга «Отечественных записок» (№ 3) со всех сторон рассматривает феномен «социального государства». В теории и на практике. У нас и у них. Не забывая о рынке труда, демографии, трудовом праве и даже культурных ценностях. Вывод же более-менее ясен по прочтении беседы Модеста Колерова с Евгением Гонтмахером, начальником Департамента социального развития аппарата правительства. (О наш волшебный бюрократический язык: «социально развивается», видимо, аппарат правительства — и даже для того обзавелся особым Департаментом!) Вывод такой: «Государство не должно светиться». Конкретизация (с учетом текущего момента): «Для большинства экономически активного населения неспособность государства быть социальным партнером является аксиомой. Государство, ставя на первый план заботу о бедных и рассказывая экономически активному населению об очередном повышении пенсии на 50 рублей, явно обращается не по адресу. Это две разные аудитории: бедные и их государство — и экономически активные и их парагосударство. Причем на самом деле бедным государство (изымающее у экономически активных часть их доходов под предлогом помощи бедным) толком помочь не может. Им может помочь только частное самообременение, социальная ответственность и благотворительность экономически активных.. Так вот: единственное, чем может государство объединить эти две аудитории, навязав свое не формальное, а реальное участие, — это посредничество в трудовых спорах, в трудовых стандартах. Профсоюзов в стране в целом — нет». Так-то и то-то же! Но в контексте насыщенного разнообразной информацией номера «ОЗ» чуть менее страшно.

Все привычно. «Знамя» (№ 6) дозволяет прозаикам Марку Харитонову и Леониду Юзефовичу проявить себя в сфере стихосложения. Результаты экспериментов сопоставимы с достижениями «культовой» Елены Шварц. Эффектным дебютантом здесь числится автор, на мой взгляд, вычурной и малопонятной повести «Проект» Мария Ульянова (еще одна ее повесть помещена в июньской «Дружбе народов»). Марина Курсанова очень долго водит читателя по «литературному Львову», заворачивая не только в далекие времена, но и в на тысячи верст от галицийского города на холмах отстоящие Москву (к Виктору Шкловскому) и Петербург (к Виктору Сосноре — привет новомирским «Вымыслам» Новиковой). Продолжается публикация переписки Лидии Чуковской с Давидом Самойловым (привет Солженицыну). Все привычно…

А о главном, по моему разумению, литературном событии не только июня, но, по крайней мере, первой половины 2003 года — повести Андрея Дмитриева «Призрак театра» — надо писать отдельно. Что и будет сделано.

01/07/03

Ищем жемчужное зерно

Объявлен список соискателей премии за лучший русский роман

Двенадцатое состязание наших романистов (премия «Букер — Открытая Россия») проходит по несколько измененным правилам. Ликвидирован институт «частных» номинаторов — теперь соискателей называют издательства и журналы, а также впервые призванные к сей почетной миссии университеты (точнее — кафедры русской литературы) и библиотеки. Каждая структура может выдвинуть двух кандидатов. «Сработавших» издательств в итоге оказалось 15, журналов — 8, университетов — 8, библиотек — 4 (иные, заробев, уклонились от номинаторского долга). На премию претендовало 40 сочинений. Жюри, возглавляемое главным редактором журнала «Звезда» историком и писателем Яковом Гординым (в него входят также критики Ирина Роднянская и Николай Александров, поэт Максим Амелин и пианист Николай Петров), сняло с дистанции 9 текстов — так сформировался «длинный список».

31 соискатель — букеровская норма. Отсев же свидетельствует: как с номинаторами ни комбинируй, а сомнительные выдвижения все равно будут. Другое дело, что исключение из лонг-листа опусов, не удовлетворивших жюри по содержательным критериям, кажется операцией сомнительной. Если мы считаем полезной публикацию длинного списка (в британском Букере такой практики нет, а у нас она была надиктована болезненным началом 90-х, когда дорог был любой повод для разговора о словесности), то отражать он должен только волю номинаторов. Объективны здесь два параметра — дата публикации и жанр. Самое смешное, что как раз точный — временной — критерий ныне опять нарушен: в лонг-лист попал роман Владимира Кантора «Крокодил», опубликованный «Невой» еще в ту баснословную пору, когда Букером на Руси не пахло, а теперь изданный книгой. Нынешнее жюри пало жертвой предшественников: два года назад судьи ввели в шорт-лист книжную версию романа Сергея Носова, а Букеровский комитет, заминая скандал, принял хитроумное решение: если журнальный вариант романа Х на премию не выдвигался, то его книжный извод может за нее бороться. Думаю, не присоветовать ли кому-нибудь в будущем году номинировать «Героя нашего времени», «Подростка» или «Дар»? В журналах печатались, на Букера не выдвигались, книгами наверняка выйдут. Увы, нельзя. Комитет на днях внес поправку: не более трех лет должно пройти после журнальной публикации. Шутки шутками, а скверный привкус у сюжета этого есть. Издательство «Московский философский фонд», конечно, знало, какой свежести крокодилиной оно торгует. Не говорю о том, что роман не коньяк — от «выдержки» не лучшает.

Впрочем, бессмертный слоган «Прокукарекал, а там не рассветай» актуален не только для крокодильей истории. В списке (как всегда) полно второсортной продукции, выдвинутой лишь для того, чтобы на следующей книге «соискателя» сияли слова: «номинант Букеровской премии». Есть и некоторое количество «темных лошадок», что тоже души не веселит: редко пропущенные критикой опусы оказываются шедеврами. Исключения бывают: прошлогодняя премия Белкина высветила славного уфимца Юрия Горюхина. Возможно, и Букер одарит нас чудной неожиданностью. Пока обсудим вещи понятные.

Не думаю, что успех ждет Юрия Буйду («ое животное» — «Октябрь», 2003, № 1), Михаила Левитина («Стерва» — М., «Текст», 2002), Дмитрия Липскерова («Русское стаккато — британской матери» — М., «ЭКСМО», 2003), Галину Щербакову («Ангел мертвого озера» — «Новый мир», 2002, № 7). По-разному относясь к четырем известным писателям, вынужден констатировать: их новые работы — самоповторы, а потому — не интересны никому, кроме историков литературы и пламенных фанатов. (У всех есть.) Странно видеть среди соискателей «Маскавскую Мекку» Андрея Волоса (М., «ЭКСМО», 2003) после того, как роман, долго значившийся в анонсах «Нового мира», в нем не появился. (Волос — любимый автор и член Общественного совета журнала.) «Лавра» Елены Чижовой («Звезда», 2002, №№ 7–9) послужила поводом для глубокой статьи члена жюри Ирины Роднянской, но от того не обрела ни формы, ни слога. Ну, а о триллере Виктора Строгальщикова «Край» (М., «Пальмира», 2003) и «перепеве» (понятно чего) Сергея Миляева «Петушки — Манхэттен» говорить просто неловко.