АНДРЕЙ НЕМЗЕР

НЕМЗЕРЕСКИ. 2003 год

Как мы вместе жили в аду

Читать вторую часть работы Солженицына "Двести лет вместе" (М., "Русский путь", 2002) больно. Думаю – каждому хоть в малой степени серьезному и ответственному человеку. (О других, кому "все ясно" заранее, и говорить не стоит.) Больно – вне зависимости от национальности читателя, его социально-духовного опыта, информированности и меры доверия к автору. Больно – как при чтении "Одного дня Ивана Денисовича" и "Матренина двора", "Архипелага..." и "Красного Колеса". Потому что вся жизнь России в ХХ веке (о ней и только о ней Солженицын писал и пишет) – это трагедия неизмеримого масштаба. Величие Солженицына, не в последнюю очередь, обусловлено именно таким настроем его писательского зрения - способностью увидеть и воплотить теснейшую взаимосвязь якобы отдельных и частных "исторических сюжетов" в целостном бытии страны, сорвавшейся в ад коммунизма.

Цель коммунизма – отнять у человека свободу, превратить его в безответственную и беспамятную точку пересечения "социальных функций", подчинить все его бытие "своим" законам (возвести в абсолют категорию "необходимости") и в конечном счете изничтожить личность как таковую. Разумеется, "проект" этот – как и любые "начинания" князя мира сего - не мог реализоваться полностью. Мы знаем – в том числе от Солженицына – о том, как душа оставалась живой в царстве колючей проволоки. Но, к несчастью, история величия человеческого духа не покрывает истории человечества: нежить не только убивала людей без счету, но и вполне успешно корежила людские души и традиционные институции, извращала и обессмысливала все, к чему прикасалась – "советская семья", "советская школа", "советское государство" и т. п. стремились подменить собой просто "семью", "школу", "государство" (и не мало в том преуспели; в частности, замазав своей кровавой грязью, дискредитировав для новых поколений сами эти феномены – то есть загодя посеяв ядовитые семена нигилизма). Было бы странно, если б тотальное извращение не коснулось национального вопроса вообще и русско-еврейских отношений, в частности. Да и самих судеб (сущностей) двух народов. Русские и евреи в советском контексте перестали быть просто русскими и просто евреями. Отнять у человека его национальную идентичность вовсе не под силу и большевикам; вывернуть и изуродовать ее, направить в дурное русло либо загнать в больное подсознание – очень даже под силу. Об этом Солженицын и пишет.

Не евреи сделали в России революцию, отлившуюся октябрьским переворотом и диктатурой "партии нового типа", развязали гражданскую войну, наладили систему карательных органов, растоптали Церковь, провели коллективизацию, обескровили интеллигенцию и т. п. Солженицын много раз и с подлинной страстью повторяет эти тезисы. Но к бесчисленным трагедиям страны евреи были причастны. Да, подавляющее большинство евреев, служивших революции, а потом советской власти, евреями себя не ощущали, как не ощущали себя русскими их однопартийцы из Рязани или Пензы. Да, у коммунистов нет отечества, а их ненависть к истории, традиционной культуре, устойчивому бытовому укладу "по-ихнему" вполне логична. Только объясни-ка мужику, фабричному, торговцу, священнику, вдруг оказавшимся под властью еврея с маузером, что дело, дескать, в каком-то там "коммунизме", а вовсе не в конкретном Рабиновиче, что строит "новую жизнь" (в основном крушит жизнь всякую!) с той же яростью, что и воеводящий в соседнем уезде Сидоров. Отождествление "жидов" с "комиссарами" было несправедливым, но не было случайным. Ответом на миграцию евреев в столицу и крупные города центральной России и их "хождение во власть" (не обязательно "высшую") стал рост антисемитизма в 20-30-е годы. Отнюдь не государственного – напротив, власть отождествляла антисемитизм с антисоветизмом (и тут была "ихняя", то есть извращенная логика) и вела с ним борьбу (а советские методы борьбы известны). Что лишь усиливало юдофобию. В том числе у тех вчерашних крестьян и мещан, что двинулись во власть, расплевавшись с выкорчовываемой (и не успевшей стать для них своей) традиционной культурой, но тая злобу (часто – бессознательную) на комиссаров "первого призыва". Ох, не сводится этот сюжет подспудного умножения взаимной ненависти, зла, плодящего новое зло, к "русско-еврейскому" комплексу.

Размышляя о том, почему многие евреи признали советскую власть своей и, вступив на "комиссарскую стезю", оказались причастными большевистским преступлениям, ряд публицистов (Солженицын их подробно цитирует) объясняет дело так: старые ограничения пали, простор для активной деятельности открылся, а традиционная сфера приложения сил (коммерция) скукожилась – иного выхода, как идти в чиновники, просто не было. Логично? Еще как логично! Но ведь точно такой же логикой можно оправдать "стихийный" антисемитизм выдвиженцев 30-х годов! Понять можно всех. Особенно, помня, что "нас там не стояло" (и неизвестно, как мы бы сами там выглядели), что "жажда жизни" и самореализации глубоко коренятся в людской природе, что требовать от человека героизма и мудрости – дело рискованное... Всех можно понять. Пока не задумаешься о том, что эти самые все – все, кто жил в советской России – друг с другом, страной и будущими поколениями сделали. Пока не вспомнишь о тех праведниках (да просто мужественных, добрых, совестливых людях), без которых не стояло бы ни село, ни Россия, ни весь наш мир. (На такие примеры Солженицын щедр и в новой книге.) Пока не расслышишь любимую мысль писателя: другой выход всегда есть.

Ну вот. И опять мы упираемся в "императив совести". А ведь объясняли нам умные люди, что принуждать к чему-либо не хо-ро-шо-с! Что каждый волен решать за себя. Что даже если мы и согласимся какого-нибудь мерзавца морально осудить, то только строго "индивидуально". Что разговоры о национальной вине противоречат духу либерализма. А о национальной трагедии (например, русской или германской) не противоречат? А о самом феномене нации? Возможно некто (отвлечемся от типичных любителей "двойных стандартов") совершенно искренне полагает, что нации фиктивны либо рудиментарны, а человечеству мешают достигнуть всеединства только замшелые любители ворошить "национальные проблемы". Но, увы, национализм (слишком часто принимающий чудовищные формы) существует не только как производная от работы идеологов. И пока он существует, феномен нации будет привлекать внимание. Можно делать вид, что вопроса больше нет (чем отзовется для Запада мульткультурность с политкорректностью, покажет история, но не похоже, что эта дорожка ведет в райские кущи). Можно упиваться величием и обидами своей и только своей нации, не замечая того зла, что от нее исходило. (Примеров тьма – и в русской публицистике, и в еврейской.) Можно искать смысл случившегося, вникать в чужие обстоятельства, ощущать себя ответственным за то, что совершил твой народ (в том числе – за "своих" мерзавцев, русских, еврейских, немецких...), знать, что простых решений мы не дождемся, что взаимные обиды будут отзываться новой и новой болью, что всегда найдутся любители нагреть руки на национальной розни (как и любители щеголять "чистотой риз" и "высокой" демагогией), - и все равно вести ответственный разговор о том, что мучает очень многих. Это путь Солженицына.

Памятуя о том, как был встречен первый том исследования (а впрочем, и о давних обвинениях в адрес писателя) приведу все же одну цитату. Не про русскую историю ХХ века, которой посвящена книга, а про "евреев как таковых". "Что Бог избрал для своего человеческого воплощения и, во всяком случае, для исходной проповеди именно эту нацию и уже потому она избранная – этого не может отрицать христианин. "Распни, распни Его!" - то было всеобычное неизбежное ожесточение всякой темной фанатичной толпы против своего светлого пророка, - мы же всегда помним: Христос пришел почему-то к евреям, хотя рядом были ясноумные эллины, а подальше и всевластные римляне".

11/01/03

Традиция есть традиция

"Рассказчиком года" стал Асар Эппель

После объявления короткого списка претендентов на премию имени Юрия Казакова (журнал "Новый мир" и Благотворительный Резервный фонд чествуют "рассказ года") гадали мы о том, что же все-таки означает поговорка "Бог троицу любит" (см. "Время новостей" от 10 декабря 2002 г.) применительно к этому сюжету. Версий было две. Первая: Марина Вишневецкая, чьи рассказы ежегодно попадали в шорт-лист "казаковки", с третьего раза получит все-таки безусловно заслуженную награду за пронзительно трагический и ошеломляюще неожиданный "Опыт принадлежания" ("Октябрь", № 10). Версия вторая: традиция останется в силе, Вишневецкая догонит другого незаурядного прозаика "среднего поколения" - Алексея Слаповского, трижды добиравшегося до букеровского финала ("Первое второе пришествие", 1994; "Анкета", 1998; "День денег", 2000) и трижды "уступавшего" свою награду более достойным с судейской точки зрения сочинителям. Верной оказалась вторая. В чем я лично, признаюсь, не сомневался ни минуты.

Премию имени Юрия Казакова получил Асар Эппель (на снимке) за рассказ "В паровозные годы" ("Знамя", № 10). Так решило жюри, возглавляемое прозаиком Ольгой Новиковой. Литературная публика, собравшаяся на церемонию в Доме-музее Марины Цветаевой, встретила эту весть с одобрением, переходящим в легкий энтузиазм. Еще бы: Эппель – писатель приятный во всех отношениях. По удачному слову одного из коллег, настоящий "энтузиаст жанра". То есть пишет исключительно рассказы и в изрядном количестве. Ни с одним из респектабельных толстых журналов тесно не связан (а кто теперь для кого-нибудь вполне "свой"?) и всюду привечаем. Как "поздняя" Людмила Петрушевская, Юрий Буйда, Игорь Клех (первый "казаковский" лауреат), Григорий Петров, Вячеслав Пьецух... Тоже "энтузиасты жанра", не часто и не слишком успешно покидающие свою "золотую ниву". При всем различии этих авторов, есть у них выраженные общие черты: страсть к циклизации (романы Буйды, исключая, пожалуй, "Ермо", были не слишком аккуратно закамуфлированными циклами рассказов), приязнь к некоему "обыденно экзотичному" локусу (у Эпелля – московское предместье рубежа 40-50-х годов), легкая (а иногда – тяжелая) макабричность, легкое (а иногда – тяжелое) юродство (как предмет изображения и стиль), изобилие всяких несуразных, забытых, экстравагантных предметов (и – соответственно – "неслыханных" словечек), нередко (у Эппеля, в частности) сказовые интонации и расположение "странных" слов в максимально неестественном порядке. ("Известного нам полустанка отец достиг забирать ее уже одноглазую". Это из премированного рассказа – сочинения, что по праву должно считаться идеальной моделью жанра.) Жанровый исток этой прозы – городской фольклор: жестокий романс, анекдот, детские дразнилки, "истории" из девичьих и дембельских альбомов, страшилки-копошилки про "черную, черную, черную комнату"... Внутренний ее пафос – страсть коллекционера, любителя "антиков" и "раритетов". Отсюда коллекционерская сентиментальность, коллекционерская холодная безжалостность и коллекционерская упоенность собой, весьма способствующая авторской плодовитости. Классик жанра, попросту презиравший "литературные условности" Андрей Сергеев, откровенно назвал свое собрание пестрых "вещных" баек "Альбомом для марок". Что не помешало, а, пожалуй, помогло ему получить за этот самый "Альбом" букеровскую премию. (Каковая вообще-то задумывалась как награда для авторов "морально устаревшего" романа.) Судя по успеху Эппеля, "коллекционерская проза" по-прежнему в цене. И зря новый лауреат, благодаря за премию, говорил о тихом возделывании своего огородика на литературной обочине. Марьина Роща давно уже центр столицы, а страшные "гиштории" Эппеля – самый что ни на есть "мейнстрим".

А еще "Новый мир" наградил своих авторов – поэтов Светлану Кекову и Михаила Поздняева, очеркиста Василия Голованова, критика Вл. Новикова, москвоведа (типичнейшего коллекционера) Рустама Рахматулина и прозаика Владимира Маканина, дабы не обиделся, что его обошли "казаковкой". А еще на премию имени Ивана Петровича Белкина (журнал "Знамя" и издательство "ЭКСМО" чествует "повесть года") выдвинуто 28 сочинений (а сколько среди них романов и рассказов пусть жюри разбирается). А еще сегодня – в канун Старого Нового года – "Знамя" будет награждать своих лауреатов. Традиционность происходящего, конечно, временами настраивает на меланхолический лад, но зато свидетельствует: все на своих местах, мир не перевернулся, порядок есть порядок.

13/01/03

Доводы «за»

"Боязно описывать положительных персонажей – мы в былые годы начитались всякой мутоты о многих небесно-голубых героях, которыми засвечивали окружающую темь. Но что делать если был такой доктор на фоне мусора и тлена". Так хирург и прозаик Юлий Крелин начинает рассказ о своем друге, коллеге и "литературном герое" (прототипе хирурга Мишкина, памятного хотя бы по многажды повторявшемуся трехсерийному телефильму) – Михаиле Жадкевиче, который своей "очень удачной жизнью" (так очерк о нем и называется) помог Крелину (а благодаря ему – и нам) "понять, с чем сравнивать окружающий прах и хлам темноты". Доктор Жадкевич был, судя по всему, человеком совершенно удивительным, но приведенная выше формулировка все же на нем одном не замыкается. Это любимая и ключевая мысль Крелина, скрыто организующая его новую книгу – "Извивы памяти. Врачебное свидетельство" (М., "Захаров").